Книга Мой кошмарный роман, страница 77 – Надежда Паршуткина

Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. На эти мягкие меха, которые уже стали для меня родными, пахнущие им и нами. Уложил бережно, как самое хрупкое сокровище. Навис сверху, опираясь на локти, и разглядывал меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах, во всех вселенных, во всех реальностях.

В его чёрных глазах горел огонь. Не тот дикий, собственнический, который я видела в ночи ревности. А тёплый, домашний, уютный. Огонь любви. Огонь нежности. Огонь, в котором хотелось сгореть дотла и возродиться заново.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос сел от эмоций. — Самая красивая. Моя!

Он целовал мою шею. Медленно, нежно, касаясь губами того места, где билась жилка. Целовал ключицы, спускался ниже, к груди. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные искры. Они разбегались по телу, собирались где-то внизу живота в тугой, сладкий узел, заставляли выгибаться, искать его, тянуться к нему.

Я выгибалась навстречу, впивалась пальцами в его плечи, царапала спину, шептала его имя снова и снова. Он знал моё тело лучше меня самой. Знал, где коснуться, чтобы я задохнулась от наслаждения. Где поцеловать, чтобы я закричала. Где задержаться, чтобы продлить эту сладкую пытку.

— Игнат… — выдохнула я, когда его губы коснулись самого сокровенного места. — Пожалуйста…

— Что, моя хорошая? — его голос был хриплым, низким, полным такой любви, что сердце заходилось. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Я хочу тебя. Сейчас.

Он поднялся, посмотрел мне в глаза. В его взгляде был вопрос — уверена ли? Готова ли? Я ответила, притянув его к себе за шею и поцеловав.

Когда он вошёл в меня — медленно, глубоко, до самого предела, до самого донышка, — я забыла всё. Забыла про Дану, про суд, про казнь, про этот чужой мир, про всё на свете. Забыла про страх и вину. Остался только он. Только его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Только этот невероятный ритм, в котором наши тела двигались как одно целое, как единый организм, как две половинки одного целого.

— Я люблю тебя, — шептал он мне в ухо, в губы, в шею, в каждый сантиметр доступной кожи. — Я так сильно тебя люблю, Маша. Ты даже не представляешь.

Я не отвечала словами. Я отвечала движением бёдер, стоном, поцелуем, тем, как мои пальцы впивались в его спину, как я чувствовала под кожей перекатывающиеся мышцы, как ощущала напряжённые крылья, сложенные за его спиной. Я отдавала ему всю себя, без остатка, и он брал, и это было правильно.

Волна накрыла меня внезапно. Я закричала — тихо, сдавленно, уткнувшись ему в плечо, чтобы не разбудить ползамка. Он поймал мой крик губами, и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на мгновение, а потом рухнул рядом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

Мы лежали, сплетённые, мокрые от пота, всё ещё тяжело дыша. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему собственному. Его пальцы гладили мои волосы, убирали прилипшие ко лбу пряди, заправляли за уши.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Я рядом. Всегда рядом.

Я улыбнулась в темноте, чувствуя, как напряжение последних часов окончательно отпускает. Мы уснули в обнимку, и в эту ночь мне ничего не снилось.

Утром я проснулась от того, что солнце — неяркое, зимнее, но такое ласковое — заглядывало в окно, играя бликами на стенах, на мехах, на наших разбросанных вещах. Игнат уже не спал. Сидел на краю кровати, одетый в простую рубашку и штаны, и смотрел на меня. Просто смотрел, с какой-то невероятной нежностью, от которой внутри всё таяло.