Книга Мой кошмарный роман, страница 34 – Надежда Паршуткина

Я перестала думать. Перестала сопротивляться. Мои руки сами обвились вокруг его мощной шеи, пальцы впились в чёрные, как смоль, волосы. Моё тело начало отвечать ему, подстраиваться под его неторопливый, властный ритм, искать и находить свои собственные очаги наслаждения. Он почувствовал это, и в его движениях, всё ещё сдержанных, появилась первая, дикая нота радости, торжества. Он шептал моё имя, целовал влажную кожу на виске, наше дыхание сплелось в единый, прерывистый, учащённый стон.

А когда волна накрыла меня, это было не ослепительной, краткой вспышкой, как в прошлый раз. Это было долгим, нарастающим из самых глубин, сладким сиянием. Оно разливалось по жилам, выжигая всё лишнее, оставляя только ощущение абсолютной, пугающей правильности происходящего. Я закричала, но крик был тихим, сдавленным, и он поймал его своими губами, вобрал в себя. Его собственное завершение было тихим, сокрушённым стоном, последним, глубоким толчком, в котором была вся его мощь, и тем, как он прижал меня к себе так крепко, будто хотел вобрать в свою плоть, спрятать от любого взгляда, любой угрозы.

Потом мы лежали. Сплетённые. Запутанные. Слушая, как наши сердца, сначала бешено колотившиеся, постепенно успокаиваются, находя общий, ленивый ритм. Он не отпускал. Его руки всё так же держали меня. А я… я обнаружила, что не хочу, чтобы он отпускал. Он целовал мои растрёпанные волосы, шептал что-то, а я, уткнувшись лицом в впадину между его ключиц, вдыхала его запах — дыма костра, холодного камня, чего-то дикого, древнего и бесконечно родного. В этот миг я с ужасной, бесповоротной ясностью поняла: бежать уже поздно. Он опутал меня не только магией судьбы. Он опутал меня чувствами. Запутал так, что уже не понять, где кончается навязанное заклятье и начинается что-то своё, настоящее. И самое страшное было в том, что какая-то часть меня — тёмная, иррациональная, жаждущая — уже и не хотела распутывать этот узел. Хотела лишь одного — остаться в нём навсегда.

Игнат

Я погрузился в параллельную вселенную, которая существовала параллельно с моей официальной жизнью, но была в тысячу раз реальнее. Эта вселенная состояла из одного-единственного созвездия — она и я. Весь остальной мир — шумные советы в Тронном зале, бесконечные свитки с отчётами о рудниках и урожаях, просители с их мелкими интригами, даже приготовления к моей собственной коронации — всё это превратилось в размытый, невнятный шум. Словно я смотрел на жизнь через толстое, мутное стекло. Единственное, что имело значение, что пробивалось сквозь эту пелену с ослепительной ясностью, — это отсчёт времени. Часов. Минут. До той поры, когда в её далёком, хрупком мире наступит ночь.

Я жил в ожидании. Всё моё существо было напряжено, как тетива, готовясь к тому единственному моменту, когда воздух в моей спальне начнёт вибрировать, сгущаться, наполняясь запахом снега, чернил и её кожи, и тогда она появится. Не видение, не сон. Она. Маша. Плоть и кровь, которую можно обнять, к которой можно прижаться, чьё дыхание можно услышать у своего уха. Каждая ночь была спасением. Каждое её появление — чудом, которое я, циничный наследник драконьего престола, ждал с трепетом юнца.

Я строил для неё будущее. В буквальном смысле. В скальной породе, к востоку от моих покоев, каменотёсы под моим личным наблюдением вырубали комнату. Не тронный зал, не будуар для официальной супруги. Убежище. Место, где она сможет укрыться, если моя реальность, полная магии, долга и древних законов, покажется ей чересчур гнетущей. Я приказал пробить огромное, арочное окно, обращённое строго на восток — туда, откуда в её мире встаёт солнце. Пусть её будит родной свет. Резчики по камню дни и ночи трудились над стенами, воссоздавая по моим смутным описаниям причудливые цветы, которые она иногда упоминала во сне. Портнихи из клана Паутинных Сестёр, чьи пальцы ткут не ткань, а саму материю грёз, работали без отдыха. Лунный шёлк, холодный и переливчатый. Ткань, сплетённая из тумана, поднятого с вершин Ледяных Хребтов. Мягчайшая кожа, окрашенная в цвета, что сводили с ума: алый, как тот кусок шерсти, что она называла «шарфом»; белоснежный; зелёный. Я заказывал десятки платьев, представляя, как она будет двигаться в них по моим залам, рассеивая их вековую тяжесть одним своим присутствием. От этих мыслей в груди возникало странное, тёплое и щемящее чувство — смесь гордости за будущую королеву и мучительного нетерпения.