Книга Мой кошмарный роман, страница 33 – Надежда Паршуткина

Он наклонился. На этот раз я не отвернулась. Его губы коснулись моих. Сначала лишь намёком, пробой, вопросом. Потом, когда мои веки сами собой опустились, а в груди что-то ёкнуло и распахнулось, поцелуй стал глубже. Увереннее. В нём не было той яростной, отчаянной страсти нашего первого соединения. Здесь была медленная, сладкая, исследующая нежность. Он вёл, а я… я позволила. Более того, где-то в самой глубине, за всеми страхами и сомнениями, что-то мощное и древнее откликалось ему, раскрывалось навстречу, как ночной цветок — луне.

Он оторвался, чтобы заглянуть мне в глаза. Я ожидала увидеть триумф, победу. Но в его взгляде была лишь бездонная благодарность и та самая, знакомая уже, сокрушительная нежность, которая размягчала что-то каменное внутри меня. Потом его губы снова нашли мои, а его пальцы — пуговицу на моей нелепой, домашней фланелевой кофте. Он раздевал меня не спеша. Не срывая, а словно разворачивая драгоценный свёрток. Каждое прикосновение его пальцев к освобождающейся коже зажигало под ней крошечные, яркие искры. Когда одежда осталась лежать на полу, а я сидела перед ним в одном только серебристом свете, лившемся из невидимого источника, он отодвинулся на шаг, чтобы посмотреть. Его взгляд скользил по моим плечам, груди, бёдрам, и в нём было столько чистого, почти благоговейного восхищения, что мне стало жарко. Не от стыда. От чего-то более сильного, более первобытного.

— Ты прекрасна, — прошептал он хрипло. Это прозвучало не как комплимент, а как констатация неоспоримой, священной истины.

Потом он сбросил с себя свою простую тунику одним движением. И я впервые увидела его полностью, без спешки, без паники, при ярком свете. Он был… скульптурой. Высеченной из мрамора и ожившей. Каждый мускул был отточен, каждая линия — совершенна. Бледная кожа, по которой, как тонкие серебряные нити, тянулись едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства другой, суровой жизни. Он снова приблизился, и теперь наша кожа соприкоснулась по длине тел. Я вздрогнула от контраста — моя кожа была прохладной, его — обжигающе горячей, будто внутри него горел тот самый драконий огонь.

Он не торопился. Его ладони, скользили по моим бокам, обрисовывая талию, поднимаясь к лопаткам, опускаясь к бёдрам. Будто запечатлевал в памяти каждую изгиб, каждую косточку. Его поцелуи, влажные и горячие, рассыпались по моей шее, опускались к ключицам, медленно, неумолимо спускались ниже… Каждое прикосновение было выверенным, продуманным, направленным не на то, чтобы взять, а на то, чтобы разжечь, растопить, довести до той грани, где страх превращается в желание. И у него это получалось. Я тонула в этих ощущениях, теряя нить реальности. Переставала понимать, где я, кто я. Существовали только его руки, его губы, его низкий, бархатный голос, шепчущий что-то на своём гортанном, непонятном языке прямо в мою кожу.

Когда он вошёл в меня, это не было вторжением. Это было возвращением. Глубоким, полным, щемяще-прекрасным соединением, от которого у меня перехватило дыхание, а он замер на мгновение, прижавшись лбом к моему плечу, словно и сам был потрясён до глубины души этой простой и вечной правдой. Он начал двигаться. Медленно. Невероятно глубоко. С таким болезненным, почти нечеловеческим самообладанием, что было ясно — он боится причинить малейший дискомфорт, напугать, сломать хрупкое волшебство этого момента. Каждый толчок был обставлен нежностью, каждое отступление — лаской. Это был не просто секс. Это был какой-то древний, прекрасный, бесконечно значимый ритуал.