Книга Цвет из иных времен, страница 207 – Майкл Ши

Морин чуяла водоем помельче, спокойнее – такой, какой ей и был нужен. Чуяла, что вот-вот встретит будущую пару. Он приближался к тому же месту. Яйца внутри бурлили, готовились к рождению, и ровно в тот момент, когда зажглись первые звезды, она вышла по листве к озеру Стоу.

Дорожки, небольшая площадь, стоянка – все пустовало, но на маслянисто-черной глади озера царило движение; осторожная, оживленная суматоха. Пара ребятишек взломали замок на катамаране и катались по водоему. Сверкало стекло бутылок, слышался хриплый, плохо скрываемый хохот. Маленькие негодяи! Как отчаянно жаждала их Морин!

Но стоило ей приблизиться к компании, как рядом с лодкой рванула блестящая черная громада и опрокинула судно. Две человеческие фигуры взметнули в воздух брызги и пену, а затем исчезли в глубине широких, нечеловеческого размера челюстей.

Перед Морин предстал Он, и он делил с ней трапезу – она ощущала пищу внутренностями, нерожденные детеныши радовались пиршеству. Морин и Он стали единым, половинками целого – хозяина, что готов вот-вот явиться на свет. Морин скользнула под поверхность.

В шелковистой темноте, паря, как мыльные пузыри, они встретились. Сцепились передними лапами и закружились по спирали в атласной глубине. Впервые в жизни Морин испытала Любовь и знала, что консумация близка.

Она отпустила Его и поплыла к берегу. Нашла илистую бухточку, увитую лианами, и погрузилась в нее, оставив в воде лишь заднюю часть тела. И приготовилась к Его пришествию.

Он водрузил массивный, гладкий живот ей на спину. Сомкнул передние лапы вокруг ее горла, а задние – вокруг ее могучих бедер. Его клоака нависла над ее собственной, едва погруженной в воду.

В исступленном блаженстве Морин извергла яйца, чувствуя, как они нескончаемо пузырятся по ее клоаке.

Каждый пузырек – атом неистового голода, они покидали тело Морин, расходились по озеру – однако же сам голод не убывал. Роды неизмеримо усилили его, развернули веером икринок.

И наравне с ней самец высвобождал семя желеобразным зарядом, вязким динамитом, по отдельности взрывающим каждый крошечный шарик ее жадности, тем самым пробуждая его к жизни.

Долго не кончался их восторг! Долго не размыкали они объятья! Долго звучало сладкое излияние воспламененного потомства над водами!

Пока, наконец, оба не обмякли, истратившись, и лежали, прижавшись друг к другу, как одно целое, в странной, волнительной паузе, созревающей в ожидание чего-то иного, гораздо более значительного, брезжущего впереди, неизмеримо большего, чем только что совершенное.

Морин знала: все только начинается, что-то грандиозное и славное; это не конец. Разумеется, созревающие головастики до конца ночи отрастят конечности и рассеются по окружающей зелени, разойдутся из парка во всех направлениях, проникнут в стоки и канализацию, на задние дворы и в сады по всему Сан-Франциско. Но сейчас это все не было и вполовину так важно, как грядущее.

Она притаилась на пару с самцом, оба – равнодушные к сотворенному чуду. Большие чудеса манили их, светлая необъятность притягивала к себе, тянула их друг к другу, как сияющая планета притягивает луны.

Самец соскользнул с Морин и пополз прочь, шурша по листве. Морин двинулась следом.

Леон вел их той же тропинкой, что показывал Макси ранее утром. Разговаривали они вполголоса, отрывками – в лунном свете по тропке идти стало еще сложнее.