Книга Перекресток воронов, страница 100 – Анджей Сапковский

— Меня зовут Нэннеке.

— Очень приятно. А я Враи Наттеравн. Целительница.

— Высокого класса целительница, если могу добавить. Воистину мастерица^[69].

— У меня была высокого класса ассистентка. Останусь здесь, если позволите, еще на несколько дней. Посмотрим, что будет, когда опухоль спадет.

— Будем только рады. Я так понимаю, ведьмака ты хорошо знаешь?

— Знакома с ним, ну и задолжала ему услугу. И есть возможность этот долг закрыть. Я бы предпочла, чтобы такого не произошло, но что ж поделать. Этого я и боялась. Этот ведьмак притягивает неприятности, словно магнитом.

— Ни убавить, ни прибавить.

— Нэннеке?

— Да?

— То, что ты использовала… Тот отвар… Наперстянка, черная бузина, ландыш, еще что-то. Что это было?

— Ведьмачий эликсир. Называется Черная Чайка.

— Вы его изготавливаете? Здесь, в храме?

— А как же. После нашего совместного медицинского приключения я люблю тебя, Враи. Но рецептуры все равно не дам.

* * *

Иногда ему казалось, что он мертв. А потом боль возвращала его к жизни.

А потом наступал завтрашний день и все начиналось снова.

В воздухе пахло снегом. Ведьмак глубоко выдохнул, втянул в себя воздух. Ощущение было – как от удара ножом в легкое.

Все еще мороз, подумал он. Март, снега тают, но все еще мороз.

Он закутался в толстый плащ, единственную мужскую одежду, которая нашлась в храме. Неизвестного происхождения плащ удалось отыскать в каком-то из уголков подвала. Он был в плачевном состоянии; выглядел так, будто несколько лет им укрывали уголь на телегах, а потом еще несколько лет выстилали собачью конуру. Но отчистить его удалось, подошел он неплохо и неплохо же защищал от холода.

Из его собственной одежды не уцелело практически ничего. Почти все, в том числе и его прекрасную куртку с серебряными шипами, и кожаные наголенники, пришлось разрезать ножницами – тогда, в сентябре прошлого года, когда он в паршивом состоянии попал на операционный стол в храме. Потребовалось некоторое время, пока жрицы смогли собрать ему какие-никакие одежду и обувь, закупившись ими в городке. Кое-кто из женщин умел шить, так что удалось подогнать и то, что не подошло. Времени на это было навалом. Ведьмак смог встать с постели лишь в середине декабря. А потом потянулись долгие недели долечивания и возвращения в форму.

Из того сентября, как и из последующих недель, некоторых вещей он помнить не хотел, мечтал стереть их из памяти. Боль, унизительная неподвижность в шинах, лубках и повязках, не позволяющая ему самостоятельно выполнять простейшие действия. Начиная от самых обычных, из-за чего кормили его с ложечки, а поили через трубку, – и заканчивая менее обычными, но еще более унизительными, когда Нэннеке или другая жрица брала его за член, чтобы правильно вставить его в стеклянную утку с горлышком. Ему не хотелось помнить пробуждений с губами, сухими как картон, языком как сосновый колышек, слюной как застывающий столярный клей. Не хотелось помнить агонии переворотов со спины на живот для лечения пролежней.

Позже он часто выходил на улицу, и не только ради возвращающих в форму тренировок. Он не хотел и не мог без отвращения смотреть на постель, в которой провел тринадцать недель, самых поганых недель своей жизни.