Книга Шпион Тамерлана, страница 115 – Андрей Посняков

— Да, пора уж, – усмехнулся Иван. – А скоро ль возвернется?

— Обещался к обедне.

— К обедне, говоришь? – Раничев задумался. Можно было бы, конечно, зайти на рынок, продать, ежели получится, епанчу да прикупить что-нибудь более подходящее для лета, поудобнее, скажем «холодный» – без подкладки – кафтан или чугу. Можно бы было сходить, всяко управился бы к обедне. Только вот не хотелось что-то снова волочиться по жаре, и так употел – дальше некуда.

Иван решительно сбросил епанчу на лавку. Достал из калиты медяху:

— Попить чего-нибудь спроворь, паря.

Подхватив на лету монету, служка опрометью бросился куда-то и почти сразу явился с большой кружкой и глиняной миской с капустой и салом.

— Пирогов каких нет ли? – брезгливо отодвигая темную, дурно пахнущую капусту, осведомился Раничев.

— Еще не пекли, господине! – молодцевато выпятив грудь, отозвался слуга. – Разве что вчерашние остались.

— Тащи вчерашних, – махнул рукой Иван. – Чай, не успели еще зачерстветь.

Усевшись скромненько в уголке, отхлебнул из кружки. Напиток – хмельной квас – оказался хоть и изрядно кисловатым, но холодным, и Раничев выпил его с наслаждением.

— Еще принести? – поставив на стол блюдо с зачерствевшими пирогами, любезно осведомился служка.

— Неси уж кувшин, – хохотнул Иван. – А то так и будешь с кружками бегать.

Он внимательно обозревал помещение – длинные столы, потухший очаг, чадящие по углам свечи. В дальнем углу, под иконой, едва теплилась лампадка. Иван хотел перекреститься, да раздумал – икона была настолько засижена мухами, что не поймешь, кого изображала: то ли Николая Угодника, то ли святого Петра, а то ли вообще Джина Симмонса с высунутым от усердия языком. Ай-ай-ай, довели иконку-то. Нельзя так со святыми обращаться.

— Ты меня спрашивал? – неожиданно услыхал Иван прямо над ухом. Оторвав взгляд от иконы, обернулся. Перед ним стоял кряжистый мужик, лысый, с длинной узкой бородою и красными, чуть оттопыренными ушами, одетый в скромный темный кафтан безо всяких излишеств, типа украшенных самоцветами пуговиц или шелковых перевязок. Темные, близко посаженные глаза внимательно смотрели на гостя.

— Тебя, ежели ты Селивон Натыка. – Раничев поставил недопитую кружку на стол.

— Я Натыка, – кивнул мужик. – Чего хотел, господине?

Иван почесал затылок, огляделся:

— У вас продается славянский… тьфу ты, не то… Как же, блин? Ага… Поклон тебе земной от Пантелеймона-старца… вернее – от старца Пантелеймона.

Селивон вздрогнул, еще раз оглядел Ивана, потом чуть улыбнулся и тихо произнес:

— Храни, Господи, старца! Идем.

Хозяин и гость – резидент и агент – вышли на двор и, поднявшись по высокому крыльцу на верхний этаж, оказались в горнице, скромной по размерам, но довольно чистой и светлой. Вся мебель состояла из небольшого стола, креслица с лавкой да обитого позеленевшей медью сундука в углу. Странно, но в горнице было целых три двери, одна по центру – на входе, и две – в боковых стенах.

— Ну? – Селивон Натыка постучал пальцами по столу.

— Сейчас… – Раничев вытащил из-за пояса нож и уселся на лавку. Сняв левый сапог, быстро разрезал голенище и, вытащив сложенное в несколько раз письмо, протянул его Селивону.

Тот, едва взглянув на текст, вскинул глаза:

— А где же печать?

— Выкинул, – улыбнулся Иван. – От Москвы до Киева свет не ближний, всякое могло случиться.