Книга Шпион Тамерлана, страница 112 – Андрей Посняков

«С моих слов записано верно, мною прочитано», – вспомнив дружка-милиционера, добавил внизу Раничев, взглянул сумрачно на татя:

— Ты писать-то умеешь, тля?

Федька отрицательно качнул головою:

— Не сподобил Господь.

— Воровать да разбойничать зато сподобил, – нехорошо усмехнулся Ипатыч. – У, выродок!

— Так вот теперь соображай, Федя, – потер руки Иван. – Как думаешь, что с тобой воровской старец сделает, о грамотках этих прознав? Разбираться начнет али сразу на ножи поставит?

— Разбираться долго не будет. – Коржак хмуро посмотрел вокруг.

— Верно мыслишь, Шарапов! – одобрительно отозвался Иван. – Так что, ежели что худого с кем из наших сотворится… Понимаешь, к чему я?

— Дурак не поймет.

— Именно. Ну а раз понимаешь, тогда вот тебе еще дело. Серебришко-то возверни, не все, так часть хотя бы, не то им… – Раничев кивнул на сидевших вокруг стола приятелей, – обидно!

Когда Федька ушел, в избе воцарилось веселье.

— Здорово ты его, – громогласно кричал Селуян. – А ты, Авдотий, меньше языком болтай в корчме у Кузюма.

— Дак я думал, Ефиме…

— Думал он.

— Не ссорьтесь, – улыбнулся обоим Раничев. – Лучше налейте выпить. Чай, в путь мне завтра.

— Жалко прощаться с тобой, друже.

— Да, жалко, дядько Иван.

— Да не жалейте вы… Налили? Ну, вздрогнули.

За окном – близко-близко – вдруг залаял пес. Где-то совсем рядом послышался чей-то слабый крик или стон.

Авдотий поднялся:

— Пойду, гляну…

Он, не закрывая дверь, прошел в сени, выглянул с крыльца.

— Ну что там, друже?

— Девка какая-то… Да, и вправду девка… Ничего не говорит, только мычит что-то.

— Девка? – Переспросив, Иванко бросился наружу…

Они тут же и вернулись втроем – Авдотий Клешня, отрок и белобрысая зареванная девчонка – Анфиска, служанка боярыни Руфины. И что еще потребовалось той?

— Ну говори, зачем пришла, дева? – хмуро спросил Раничев. – Чего ревешь-то?

— Не может она говорить, Иване, – со вздохом ответил Авдотий. – Языка-то у нее нет! Вырезали, язык-то.

Иван похолодел. Как вырезали? Так, значит… Ну сучка! Ну Руфина… Это ж надо, додумалась, гуманистка хренова! Язык девке отрезать. Так, значит?

И словно бы померкло веселье, свет дрожащей свечи вдруг стал тусклым, и в воздухе повисла напряженная тишина. Лишь слышно было, как всхлипывала несчастная девчонка. Старик Ипатыч молча поставил перед ней миску с похлебкой.

Раничев смурно посмотрел вокруг и придвинул к себе чернила. Обмакнул гусиное перышко:

«Святому отче Киприану-митрополиту от доброжелателя поклон…»

— Вот тебе, зараза, – закончив писать, тихо промолвил он. – Пусть митрополит и не решится бросить тебя в поруб, уж слишком влиятельны родичи – Литвиновы, Кобылины, Остеевы, – но крылышки тебе подрежет изрядно. Хоть и подлость делаю – а поделом, нечего девкам языки резать! Хоть и служанка, а все ж живая душа.

Авдотий и Селуян с дедом Ипатычем, помолившись, полегли спать, скоморохи – на полатях, дед – у печи на широкой лавке. Там же рядом, на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, сидели Анфиска с Иванкой.

— Это ничего, что ты теперь говорить не будешь, – украдкой вытирая слезы, утешал девчонку отрок. – Я тебя и такой любить буду. Главное, жива, правда ведь, дядько Иване?

— Конечно, правда, тезка! – подняв голову, подмигнул им Раничев. Большую часть полученного от Руфины серебра он уже успел оставить деду. Тот, правда, поначалу не соглашался брать, да Иван шепнул, кивая на ребят: – Для них.