Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 97 – Андрей Посняков, Тим Волков

Иван Павлович сам делал разрез. Он работал молча, сосредоточенно, ловко орудуя скальпелем. Березин ассистировал, подавал инструменты, вытирал кровь, но видно было, что ему не по себе — все-таки Замятин был его коллегой, легендой, человеком, у которого он сам когда-то учился.

— Смотрите, — Иван Павлович раздвинул края раны на затылке, подсвечивая лампой. — Канал очень узкий. Тонкий предмет, возможно, игла или очень тонкая спица. Вошел точно в затылочное отверстие, между затылочной костью и атлантом.

— Это же надо знать анатомию, — прошептал Березин. — Туда даже опытный хирург не всякий раз попадет.

— Не просто знать, — Петров продолжал работать, осторожно препарируя ткани. — Нужно чувствовать. Рука должна быть твердой, как у скульптора. Одно неверное движение — и игла сломается, или уйдет не туда.

Он сделал паузу, всматриваясь в глубину раны.

— Игла прошла через затылочное отверстие, проникла в ствол головного мозга и достигла миндалевидного тела. М-да…

Березин сглотнул.

— Кто же его мог так?

— Не знаю. Подражатель? Признаться, я подозревал самого Замятина. Все-таки он врач, хирург, опыт имеется. Но как видите…

Иван Павлович отложил скальпель и вдруг замер.

— Погодите-ка.

Он взял руку Замятина, поднес к свету. Пальцы были узловатые, скрюченные, суставы распухшие — классический подагрический артрит в запущенной стадии. Петров повернул кисть, осмотрел ладонь, попросил Березина дать лупу.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Суставы деформированы, подвижность ограничена. Такими пальцами он бы не смог удержать тонкую иглу, не то что сделать точный, сильный укол. Ему бы и ложку держать было больно.

Березин поднес лампу ближе, всмотрелся.

— Боже мой… — выдохнул он. — А ведь и в самом деле! Значит…

— Значит он изначально и не был убийцей!

В голове у Ивана Павловича стремительно выстраивалась новая картина. Замятин — не убийца. Он жертва. Очередная, девятая по счету. И если это так, значит, настоящий убийца все это время был рядом, наблюдал, как они топчутся вокруг ложной версии, и, возможно, посмеивался в усы.

— Кому мог помешать Замятин? — спросил он вслух. — Кому нужно было его убить именно сейчас, когда мы здесь, когда идет расследование?

— Может, он что-то знал? — предположил Березин. — Может, он видел убийцу? Или догадывался? Постойте, Замятин же тоже подходит под эту категорию жертв. «Страдающий».

— Что?

— Просто я так назвал… Все, кого убили, были страдающими, понимаете? У всех людей горе случилось, а убийца этот их как бы от этих страданий освобождал.

— Ну.

— У Родиона Алексеевича же дочь умерла…

— И в самом деле…

Иван Павлович снова взял руку Замятина, посмотрел на скрюченные пальцы.

— Бедный старик. Мы искали убийцу, а он все это время был просто свидетелем. Или даже не свидетелем — жертвой. Девятой. И мы опоздали.

Березин опустился на табурет.

— Я столько лет его знал, Иван Павлович. Учился у него. Он меня оперировать учил. А я… я готов был поверить, что он убийца. Потому что удобно. Потому что одинокий, странный, святой… Господи, прости меня.

— Не казните себя, Николай Иванович, — Иван Павлович положил руку ему на плечо. — Мы все ошибались. Но теперь мы знаем главное: убийца не Замятин. Убийца где-то рядом. Очень рядом. Потому что только тот, кто вхож в круг местных врачей, кто знает все сплетни и подозрения, мог так ловко подставить старика.