Книга Голос Кьертании, страница 213 – Яна Летт

И перед этим – полёт над городом на маленьком манёвренном судне, совсем не похожем на парители. Узкая, остроносая гондола вместила их всех. Они почти не слышали друг друга из-за работы лопастей. Омилии дали шлем, закрывающий глаза и уши, пахнущий кожей и старым потом. Запах был приятным.

Лио рассказывал Ульму, как управлять судном, – всего за полчаса, предшествующих их вылету из порта, они стали говорить как давние приятели. Унельм показал несколько фокусов из своих лучших. «Кто знает, буду ли я так же хорош несколько стаканов спустя», – сказал он, и Омилия прыснула слишком громко, но никто её не осуждал. Даже Мико перестал смотреть на них с подозрением, будто умение показывать фокусы означало, что с ними стоит иметь дело.

Они болтали по-кьертански, но время от времени переходили на вуан-фор. Омилия то и дело выступала в качестве переводчика, и Мин – женщина лет пятидесяти с тяжёлым пучком волос и ярко-алыми губами – восхитилась её произношением, а потом угостила её засахаренными орехами.

Первый полёт на гондоле был удивительным – хорошо, что лопасти взбивали воздух так громко, что никто не слышал, как в первые минуты Омилия визжала от страха и восторга.

Город под ними превратился в тёмное поле, усеянное сияющими цветами – алыми, белыми, золотистыми. Ветер сорвал бы с неё шлем, если бы не ремни под подбородком.

Ульма пустили к штурвалу – всего на минуту. Омилия не могла посмотреть ему в глаза, но даже его спина под чужой лётной курткой, казалось, сияла от упоения – вот-вот кожа лопнет по шву и выпустит далеко в небо столп яркой, чистой радости.

Они посадили судно на маленькую площадку в городском парке, скрытую деревьями от посторонних глаз, и направились в сторону шумной улочки, которую Лио Санпо охарактеризовал как «самое весёлое местечко в Форе».

Шли через парк, похожий на лес, – с влажной духотой, прячущейся среди ползучих лиан и низких ветвей деревьев. Пить начали уже там – по глотку за знакомство из общей фляги, выдолбленной в твёрдом зелёном овоще, какого Омилия прежде не видала. Флягу передавали по кругу. В ней что-то таинственно плескалось и булькало. Горлышко было влажным от губ Ульма. Питьё обожгло язык.

Унельм шепнул:

— Побудем немного – знаешь, из вежливости, – а потом улизнём.

Улочка, на которую они вышли из парка, напомнила ей Химмельборг – неровной брусчаткой, выглядевшей здесь экзотично. В остальном с кьертанской столицей это место не имело ничего общего – парусиновые навесы, днём закрывающие улочку от солнца, не убранные на ночь, хлопали над головой, как огромные птичьи крылья. Вывески кабаков были разрисованы светящейся лиловой краской, причём изображения были подвижными, живыми.

Над одной из дверей снова и снова чокались рюмками две вуан-форские красавицы. Над другой – вечно преследовал летучую обезьяну комичный бородач, вооружённый лохматой метлой. Над третьей свивала кольца змея, показывающая прохожим трепещущий язык и острые зубы с капельками яда на концах. Капельки падали прямиком в пенящуюся чашу, которая призывно покачивалась в руке с тонкими пальцами, усыпанными драгоценными перстнями.

Никаких прозрачных стёкол – все окна и витрины затемнённые, и сквозь них можно было различить только смутные силуэты. Омилия вспомнила: это чтобы не увидела богиня Тиат. Она не слишком одобряет любителей выпить и поплясать, если выпивают и пляшут не в её честь, поэтому вуанфорцы не дают богине заглянуть вглубь питейных заведений.