Книга Голос Кьертании, страница 212 – Яна Летт

Я о стольком хотела спросить, мне столько было нужно понять – но всего этого стало слишком много; сознание рвалось звёздными вспышками, но отчего-то мне не было страшно, напротив, я чувствовала себя полной сил и энергии – и всё-таки ни эта энергия, ни силы не способны были переродиться в слова.

А потом – сильный рывок. Плавая в черноте своих мыслей, я не успела испугаться. Но это был не снитир, не коварный порыв ледяного ветра – пояс, о котором я успела забыть, настойчиво тянул меня назад, в центр.

Буквы, слова, смыслы и звёзды осыпались с меня, как чешуя с орма во время разделки. Я пыталась удержать хоть что-то – но всё утекало сквозь пальцы…

Стужа спешила.

Я увидела Эрика, бывшего, как и я, в нигде, парящего в пустоте и ужасе собственных мыслей. Я почувствовала его страх и отчаяние как собственные – эта связь была прочнее, чем между ястребом и охотником, крепче, чем у возлюбленных. Будто проступил из раствора фототип, и я увидела, что Эрик сидит на полу в ванной, уронив голову на руки, и сердце моё дрогнуло от жалости и желания быть рядом.

Убедить его, что всё будет хорошо – что наш сын станет взрослым и сильным, что прекрасный будущий мир совсем рядом, нужно только понять, как приблизить его явление.

В тот миг мне, всё ещё переполненной Стужей, казалось, что нет ничего проще этого.

Что я и в самом деле поняла всё, что видела.

«Эрик… Всё будет хорошо. Всё наладится. Я видела это. Отдохни, мой милый. Отдохни немного…»

Он поднял голову и посмотрел на меня. Капли воды падали с его волос и гулко ударялись о плитку.

Эрик был совсем близко – и так далеко.

Мог ли он и в самом деле увидеть меня, почувствовать моё присутствие?

Сменилась картина – и сердце моё по-новому сжалось, потому что я увидела Гасси. Он сидел на корточках, чертя что-то палочкой на снегу. Серая шапочка надвинута на лоб, брови нахмурены, от губ поднимается пар.

Он отдал тебе своё, сообщили слова. Это и твоё дитя помогают тебе слышать меня, сказали они.

«А не тебе – говорить со мной?»

Звёзды содрогнулись, и я поняла, что Стужа смеётся.

Слова сообщили, что говорили со многими, но не каждый сумел услышать.

Новый рывок, выбивший из меня воздух, – я услышала, как поворачиваются механические запоры дверей, отделяющих меня от центра.

Стужа небрежно смахнула очередное видение с доски и снова склонилась ко мне, наполняя мои лёгкие, сердце, живот, всё моё существо.

И тогда – просто, будто читая написанное Гасси на снегу, я вдруг поняла, что такое Стужа…

Что такое Стужа на самом деле.

И дверь центра наконец открылась, и упал беспощадный валовый свет, прогоняющий тьму – но не озарившие меня смыслы.

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Позднее, когда Омилия вспоминала ту ночь, всё являлось ей как в тумане.

Весёлые лица людей, попросту хлопающих её по плечу – её, которую даже служанки, делавшие причёску, не решались коснуться без разрешения. Ночные улицы Фора – чёрные косы, увитые ярким бисером бесчисленных фонарей. Грохот ног – люди притопывали в такт музыке – и сама музыка, не похожая ни на что из того, что ей доводилось слышать дома или в императорском дворце. Изысканная и дерзкая, как канатоходец, эта музыка то ровно и элегантно скользила, заставляя слушателей онеметь, то теряла равновесие, притворяясь, что вот-вот сорвётся… Напитки, каких Омилия не пробовала, – ничуть не похожее на вино крепкое пойло, янтарное и плотное, терпкое, обостряющее чувства. Еда, совсем не похожая на ту, что подавали в императорском дворце, – ещё более острая и липкая, топорщащаяся усиками, о происхождении которых Омилия старалась не думать, и ужасно вкусная.