Книга Голос Кьертании, страница 215 – Яна Летт

Омилия рассказывала о Кьертании Мин – той самой женщине, игравшей на музыкальном инструменте, – и та слушала с интересом, задавала новые и новые вопросы.

«Лио не любит вспоминать, знаешь, о простых, повседневных – понимаешь, о чём я говорю, – вещах, да и рассказчик он – только тс-с-с – неважный… Так что же? Говоришь, лошадей у вас там почти не водится? А эти олени – я, конечно, видела их изображения – большой груз поднимают? А препараты… они там небось на каждом шагу, как здесь – тейн? Расскажешь о поездах?»

И она рассказывала, и была в беседе как рыба в воде. Серебристой рыбкой в маскировочных полосках – вот кем она была в тот день, свободной, юной и весёлой.

Омилия смеялась шуткам Ульма и пару раз рискнула пошутить сама – и все, кто слышал, смеялись, не только он, и улыбались, будто она уже совершенно своя.

Никогда прежде Омилия не испытывала ничего подобного. Она была не настолько наивна, чтобы не понимать: в этой реке тоже хватает подводных течений и опасных, скользких камней, покрытых слизью и водорослями. Так же как и в дворцовых беседах, здесь находилось место недомолвкам – но это были недомолвки совершенно иного рода.

Раньше она и представить себе не могла, что можно познакомиться с кем-то – и уже через пару часов чувствовать себя так, будто знаешь этих людей всю жизнь. Никто здесь не заискивал, не пытался заслужить её расположение. Они смеялись над её шутками лишь потому, что им и в самом деле было смешно… Что-что, а дежурный вежливый смех Омилия распознавать умела.

Эти люди смеялись, как Унельм: просто, смело, будто смех – самая естественная вещь на свете.

После третьего напитка Омилия задумалась: все эти люди, по сути, преступники – по законам что Кьертании, что Вуан-Фо.

Отвергая справедливость, установленную законодателями обеих стран, они устанавливали собственную. По их законам не было ничего дурного в том, чтобы сбежать из места, в котором тебя ничто не держит, отбросить долг, навязанный кем-то другим.

Может ли кто-то, кроме самого человека, облечь его долгом? И если да – чего стоит навязанный долг, не принятый сердцем?

Омилия вспомнила, как стала клятвопреступницей на своей несостоявшейся помолвке. Если вдуматься, тогда она поступила так же: сочла собственные представления о справедливости и необходимости более значимыми, чем чужие, которые её вынуждали принять на веру.

Может, поэтому ей было так хорошо здесь и сейчас? Может, просто тут она была среди своих?

«Или ты – безответственная девчонка, не думающая ни о чём, кроме того, что принимаешь за счастье. Думаешь, для этого мы рождаемся на свет? Чтобы быть счастливыми, радоваться, петь и танцевать на весенней лужайке? Какой же ты ещё ребёнок, Омилия. Остановись – или попадёшь в беду», – сказал голос Кораделы у неё в голове. Омилия сделала торопливый, жадный глоток. Голос смолк.

— Ты в порядке? – Унельм внимательно смотрел на неё, и в этот момент – странный, магический эффект – всё вокруг, и их новые знакомые, и гул кабака оказались вдруг далеко-далеко.

Они были вдвоём посреди большого бушующего мира, полного огней, слёз и смеха. Юноша и девушка, сидящие рядом за шумным столом в тени бархатного занавеса – как будто готовясь к началу чего-то нового, значительного, что случится вот-вот, стоит упасть тяжёлым, перевитым золотом кистям.