Книга Наши лучшие дни, страница 257 – Клэр Ломбардо

Волна агонии откатилась, дала возможность откинуться на подушку.

— Что еще за знак на двери? – спросила Венди.

Майлз присел рядом, взглянул ей прямо в глаза, взял за руку:

— Это чтобы… чтобы посетителям сразу, еще в коридоре, было ясно: в этой палате происходит… словом, здесь пациент… в особом состоянии. Боже, что я несу! Я хотел сказать… Венди, родная!

И он заплакал, ее муж, заплакал при ней впервые. Он не прятался от ужаса искусственных родов. Он осиротел, как и Венди, – Айви была и его дочерью тоже. Он, готовый ради Венди на все, в данной ситуации был бессилен.

— Господи, вот кошмар! Венди, я… Я не знаю, как ты это выдерживаешь. Прости, что не разделяю с тобой физические страдания.

Несколькими часами позже (схватки все продолжались, врач и медсестры неоднократно предлагали обезболивающее, Венди отказывалась наотрез – она должна быть в сознании, боль – ее союзник) Майлз стал настаивать: давай все же позвоним твоим родителям. Венди согласилась с условием: ладно, пусть они будут в курсе, но чтоб не вздумали приезжать в больницу. Нечего им тут делать, пока не закончилось вот это вот. При Венди, кроме Майлза, должна находиться одна только Вайолет; только ее присутствие мало сказать желательно – жизненно необходимо. Но Вайолет до сих пор даже не перезвонила, хотя Майлз наговорил ей кучу голосовых сообщений.

Венди – на четвереньках, колени широко раздвинуты. Давление на шейку матки резко усилилось, там, внутри, что-то твердое, крупное, круглое. Детская головка. Вопль, схожий с лошадиным ржанием, вырывается из груди; он, гортанный, без пауз, неподвластен ни разуму, ни голосовым связкам.

— Где она, Майлз? Где?

Майлз как раз вошел – он из коридора звонил Дэвиду и Мэрилин. Приблизился, стал массировать Венди спину. Она оттолкнула его.

— Твои родители просили передать, что любят тебя и приедут, как только ты позволишь. Вайолет готовится к экзамену по юриспруденции. В книжках закопалась. Твоя мама пытается до нее дозвониться.

На этом слове и Вайолет, и связанные с ней надежды были вытеснены всепоглощающей физиологической потребностью.

— Майлз, кажется, мне надо… Скажи врачу, что я… Блин!

Что схватки как таковые – еще не самое кошмарное, Венди поняла на следующем этапе. Тужась, она прикидывала (конечно, когда вообще могла осознавать что-нибудь, помимо адского пламени в промежности), как вели бы себя врач и медсестры, если бы она выпихивала из чрева живого младенца – доношенного, без патологий? Такого, как у Вайолет? Врач, который принимал роды у ее сестры, знал, что ребенка отдадут в приемную семью, – а все-таки был ласков и дружелюбен, неумелыми своими шутками пытался вытащить Вайолет из тисков агонии, подбадривал фразочками типа: «Вы почти-почти справились» и «Последнее усилие – и ваш красавчик появится на свет». Будто спортивный азарт пробуждался в сердце Вайолет – даром что с самого начала и «спортсменке», и «зрительнице» было ясно: после кратковременного пребывания в родильной палате «приз» из их судеб исчезнет. А гинекологиня, которая пользовала Венди, была мрачнее тучи, ни словом, ни жестом не намекнула, что в родовом канале находится человеческое существо. Для этой твари маленькая Айви была объектом, куском плоти, а не чудесной девочкой, которой просто не повезло, которую вытолкали в широкий мир без единого шанса в этом мире укрепиться. Несправедливо, господи, как несправедливо – отнять все разом, наказать ни за что ни про что. Венди старалась, береглась, правильно себя вела – а толку?