Книга Наши лучшие дни, страница 259 – Клэр Ломбардо

— Я бы с радостью все это у тебя забрала, – без лишнего пафоса сказала Мэрилин.

Странная фраза, мрачно-поэтичная. Чуть изменить модуляцию – проклятие получится вместо провозглашения жертвенной материнской любви.

— А почему Вайолет не пришла? – спросила Венди.

Мэрилин поправила на ней одеяло:

— У Вайолет через несколько месяцев экзамен. На нее нашел учебный бзик; ну ты знаешь, какова она тогда. Я пыталась дозвониться, но пока не преуспела.

Экзамен, да еще через несколько месяцев! Учебный бзик! Хорошенькая отмазка! Будто речь идет о пустяке, о пропуске воскресного обеда на Фэйр-Окс, к примеру. Венди ждала Вайолет, ее одну хотела видеть рядом. Пусть бы Вайолет была с ней в такси – вместо Майлза. Пусть бы заступилась за нее перед гинекологиней, прошипела бы этой стерве: «А нельзя ли поуважительнее с пациенткой?» – потому что ведь Вайолет без пяти минут юрист и сечет в таких вещах. Пусть бы она баюкала Айви.

Венди рассчитывала на сестру с самого начала, но к десяти вечера, когда Вайолет наконец-то нарисовалась в дверях – запыхавшаяся, раскрасневшаяся, со страдальческой миной, – Венди перегорела. Ни говорить с сестрой о чем бы то ни было, ни даже смотреть на нее не могла. Думала: ишь, соизволила явиться. Ворвалась – будет сейчас нездешним светом, черствой своей жизнерадостностью озарять это прибежище тоски, эту палату, самое оснащение которой, самый факт, что она – персональная, намекает на садистские наклонности судьбы.

— Привет, – протянула Вайолет с готовым слезливым сочувствием. – Венди, мне очень, очень жаль! – Вайолет подвинула стул, села, исполненным нежности жестом заправила Венди за ухо прядь волос. – Извини, что я так поздно. Я раньше не могла.

— Пустяки, – бросила Венди. – Вообще необязательно было напрягаться.

Такую она выбрала стратегию, ухватилась за нее с отчаянностью: отрицать кошмар произошедшего. Потому что другого ничего не остается.

— Что ты, Венди! Разве я бы тебя не навестила?

Вайолет принялась гладить ей запястье. Венди внутренне содрогалась от отвращения. Расселась тут – хоть бы плащ сняла! Ерзает – уж конечно, за больничными стенами ее ждет кое-что поинтереснее хлопот с сестрой.

— Я сейчас Майлза видела в коридоре.

Вот зачем она это сказала? Глупо же.

— Майлз вышел покурить, – пояснила Венди. – Сейчас вернется. – Она легла на другой бок, лицом к окну, чтобы не смотреть на Вайолет, и добавила: – За сигарету я готова капеллана грохнуть, честное слово.

Вайолет покосилась на дверь:

— Погоди, сейчас организуем. Идти сможешь? Если что – на меня обопрись. Плащ мой накинь.

Руки Вайолет были сложены на груди, и Венди вдруг увидела: на левом безымянном пальце поблескивает колечко. Вайолет перехватила ее взгляд и сунула руки в карманы. Значит, пока Венди страдала, по миллиметру продвигаясь к завершению едва ли не худшего дня в своей жизни, Вайолет обручилась!

— Не получится выйти. Мне нельзя.

Выходить из палаты Венди никто не запрещал. Дело было в другом. Больничная койка – единственное место в предметном мире, которое Венди хоть и недолго, но делила со своей деточкой. Встать, покинуть это гнездо так скоро после… нет, ни за что! Второй момент: Венди не представляла, куда, в какое больничное крыло унесли Айви; куда уносят таких, как ее дочь.