Книга Наши лучшие дни, страница 255 – Клэр Ломбардо

— Это был мой первый раз, – выдохнула она.

— Солнышко! – Венди говорила с нехарактерными для себя материнскими интонациями. – Теперь ясно, почему ты в растрепанных чувствах. – Раздался скрежет. – Не отключайся, слышишь? Я себе вина плесну. А то на трезвую голову трудновато. Я тебе сочувствую, правда. – Скрежетнуло еще раз, с шорохом скользнула вбок дверь-купе, щелкнула зажигалка. Наконец Венди заговорила. Голос был хрипловатый – наверно, от табачного дыма. – Опиши этого парня, Грейси. Тут важна каждая подробность. Чтобы я понимала масштаб проблемы.

Грейс описала, как умела, и услышала вопрос:

— Так как оно было?

— Что – оно?

— Да секс же. Видишь ли, не верится, что ты уже взрослая. А поверить надо. И принять как данность. Короче, рассказывай. Это важно. Ну, какие у тебя впечатления?

— Чувство неловкости преобладает. Еще? Не знаю. Больно было.

— Да, на боль многие жалуются.

— Многие? А ты разве боли не чувствовала?

— Господи, нет. Мне было по приколу.

— Серьезно?

Вот еще почему Грейс позвонила именно Венди. Знала: только самой старшей из ее сестер достанет такта скатиться будто на санках с горы вранья, сфокусироваться на последнем по времени анекдотическом случае – потому что все остальное покрывает мрак.

— Знаешь, а оно символично, что мы с тобой именно сейчас это обсуждаем. Я тут видела кое-кого. Аарона Баргаву не помнишь? Хотя где тебе помнить! Так вот, Аарон Баргава – это мой первый парень. В смысле, первый, с кем вышло по-серьезному. Какой он клевый был – закачаешься! Да он и сейчас клевый. Мы встретились на больничной парковке.

— Да ну!

— Прямо путешествие в прошлое, Гусенок. Притом полная случайность. Аарон в теннис играл, и он…

— Слушай, Венди, а ничего, что мы о таких вещах говорим, когда папа… Мне кажется, это эгоистично.

— Гусенок! Да папа нас поубивал бы, если бы скорбящими по себе застукал! Как думаешь, будь он сейчас с нами – что бы делал?

Грейс чуть не разрыдалась от такой перспективы, но взяла себя в руки:

— В Чикаго пять утра. Наверно, папа напялил бы эту свою кошмарную футболку – ну, которая у него с университетских времен – и на пробежку отправился бы.

— Нет, ты представь, что сейчас вечер, спать пора. И папа – рядом. Ну-ка, что бы он тебе сказал?

— Не знаю. Думаю, держаться посоветовал бы.

— Правильно. И шуточку отпустил бы какую-нибудь дурацкую, а потом обнял бы тебя. Помнишь, как папа обнимает? Неловко так, будто стесняется, а только лучше этого ничего на свете нет.

Грейс кивнула и шмыгнула носом, отлично, впрочем, сознавая, что сестра ее кивка по телефону не видит.

— Ну так что, хочешь знать, как моя невинность была – кстати, весьма церемонно – отнята одним офигеть каким классным теннисистом пятнадцати лет от роду?

— Хочу, – прошептала Грейс.

Она все расскажет Венди – устала от вранья во-первых, а во-вторых, уже так и так призналась Джоне, и запираться дальше смысла нет. Только пусть ей будет награда, причем авансом, – признание самой Венди. Грейс привалилась спиной к холодильнику, втянула кисти рук в длинные рукава папиного свитера, телефон прижала к уху плечом. С неподражаемой легкостью Венди перевела разговор на себя – Грейс знала, что так и будет, этого и хотела. Потому что иногда всего-то и нужно – слышать чей-нибудь голос. Чей угодно, лишь бы не свой собственный.