Книга Наши лучшие дни, страница 254 – Клэр Ломбардо

— Грейси…

— Я с папой хочу поговорить, но не могу. Маме звонить боюсь – вдруг она скажет, что папа умер? Джона тоже за папу переживает, не меньше меня. Я переспала с парнем, которого едва знаю. А Джона другому парню, с которым у меня не сложилось, про это сказал – то есть я думаю, что сказал… – Грейс всхлипнула на вдохе. – Короче, все летит к чертям.

— Окей, Грейси. Все окей.

— Ничего не окей.

— Значит, будет окей.

Голос Венди зазвучал устало, интонации сделались почти как у мамы, – словом, Грейс склонялась к тому, чтобы поверить в грядущее благополучие.

— Слушай, Гусенок, а кто этот парень – ну, с которым у тебя было?

«У всех людей по одной матери и по одному отцу, а у нашей Грейс к отцу прилагается сразу четыре матери», – говаривал папа. В этой шутке была доля правды. С рождения за Грейс присматривали четыре особы женского пола – понукали, нянчили, забавляли, ласкали, обижали сверхопекой, подавляли «знанием жизни». А вот чтобы посвятить в свои женские тайны – этого не было. И про секс ей толком никто не рассказывал (правда, однажды мама вымучила что-то на тему «Заниматься сексом можно только с тем, кого очень сильно любишь»; католическая догма, полный отстой; Мэрилин говорила – сама себе не верила). Да еще Венди как-то обронила словечко «оргазмический». Грейс к ней пристала – объясни да объясни – и получила неудовлетворительный ответ: это, мол, «супер какой хороший». Теперь Грейс было неловко перед сестрой. Признаться в сексе со случайным партнером – вот стыд! Грейс считалась кем-то вроде хранительницы мира и согласия в семье. Вроде связующего звена для всех Соренсонов: живая визитная карточка, пухлощекий дипломатик, который прикидывается, будто не замечает семейной рождественской грызни. Не человек, а символ юности, невинности и неопытности, если и запятнанных горечью взрослости, то не фатально, а самую чуточку. По крайней мере, так было еще два часа назад. Ну или восемь месяцев назад – до тех пор, пока Грейс не сочинила, будто принята на юрфак. До тех пор, пока стилем ее жизни не сделалась ложь.

— Погоди. Ты что же… В смысле, кто этот парень? – допытывалась Венди. – Он с тобой порвал сразу после того, как…

В разговоре с любым другим человеком сестра употребила бы глагол «трахнул».

— Нет. Это два разных парня.

— Что там, черт возьми, происходит – на северо-западе тихоокеанского побережья?!

Грейс прыснула и поняла: вот, собственно, почему из трех сестер она выбрала для признания самую старшую.

— Ты… ты не пострадала, Грейси? В смысле, секс был… по обоюдному согласию? Господи… Тебя ведь не изнаси…

— Да, по обоюдному. Только, Венди, я теперь себя чувствую ужасно грязной. Видишь ли, я была… не совсем адекватна. Столько всего навалилось, я плохо соображала, потому что, когда долго живешь совсем одна, крыша едет. Границы стираются – что нормально, а что нет. Понимаешь, о чем я?

— Отлично понимаю, – мягко сказала сестра.

— Я вообще-то с кем попало ночи не провожу. В смысле, я не такая.

Венди молчала, и Грейс догадалась: она сейчас обидела сестру. Противопоставила ей себя, якобы чистенькую.

— То есть, Венди, я имела в виду… Прости.

— Оставь, Грейси. Расскажи-ка мне все по порядку.

Венди намеренно спустила Грейс с крючка, и Грейс этим, конечно, воспользовалась.