Книга Наши лучшие дни, страница 162 – Клэр Ломбардо

Венди властная, даром что кроха, она почти не оставила Мэрилин сил на кого-либо или что-либо, кроме себя. Все, что любила Мэрилин прежде, теперь в обязательном порядке проходило «ценз Венди». Она открыла в сердце Мэрилин уголки (да что там – целые залы), о которых Мэрилин даже не догадывалась. Мэрилин узнала, что любви свойственны приливы и отливы, только в отличие от морских и океанских они четких линий не имеют, от них не знаешь, чего ждать. Волевая и доводящая до исступления – такова Венди. И это с ее младенческого личика на Мэрилин впервые глянули Дэвидовы темные глаза.

Но разве ей объяснишь? Не скажешь ведь: «Благодаря тебе я поняла, что мое сердце – это бездна, где блаженства и отчаяния по пятьдесят процентов». И уж точно лишним будет откровение: «Ты умудрилась и озарить мою жизнь смыслом, и разрушить ее». Лишь полгода Мэрилин принадлежала Венди безраздельно. Это время (айовская зима, от которой они – девочка с девочкой – спасались под ворохом одеял) прошло в открытиях типа «У тебя носик точь-в-точь как у моей мамы» и «Для посторонних ты просто таращишься, но я-то умею читать по твоим глазкам». А потом родилась Вайолет – и обеспечила Мэрилин отговоркой: «Теперь у меня двое на руках, а значит, любой промах можно смело списывать на переутомление».

Айви: девочка, умершая, не успев родиться. Агония боли за дочь и за внучку, что накрыла Мэрилин много лет назад, теперь вернулась. Нет, так нельзя. Надо собраться. Переключить мысли. Странно, например, что Венди не подумала о втором имени для Айви. Совсем как Дэвид в случае с Грейс – но Дэвиду простительно. Представить только, как он, практически уверенный, что останется вдовцом, сидит в палате с новорожденной дочерью! Какие уж тут упреки.

Стеснило грудь. Быть может, ненависть Венди не так сильна, как всегда казалось Мэрилин, – не зря ведь в голубом листке, который Мэрилин только что сунула обратно в ящик, над датой смерти напечатано: «АЙВИ МЭРИЛИН ЭЙЗЕНБЕРГ».

Через некоторое время, уже у двери, Мэрилин сильно удивила Венди, да и себя заодно, – вдруг обняла дочь, причем обеими руками.

— Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, правда?

Венди окаменела.

— Ну мам! У нас тут что – съемки мелодрамы?

— Ты мою жизнь не разрушила, Венди. Совсем наоборот. И я готова повторить это тысячу раз.

— Ладно тебе, мам. Сама знаю, что чудовищем была.

Мэрилин вгляделась в лицо старшей дочери. Отыскать бы черты, что не изменились с айовских времен, когда каждое утро было отмечено ледяным оцепенелым полусном. Закружилась голова, и перед Мэрилин будто кто пролистнул флипбук с эффектом объемных изображений: Венди предстала поочередно во всех своих ипостасях, начиная с младенчества и заканчивая собой нынешней – удивительно, неожиданно уверенной в себе женщиной. Наваждение длилось считаные секунды.

— Мам, на твоем месте я бы себя придушила.

— Ничего подобного. – Мэрилин отвела от лица Венди непослушную прядку волос. – На моем месте ты бы делала, что в твоих силах: рук не опускала бы, надежды не теряла, а через несколько десятков лет приехала бы к дочке в гости на ланч с вином и сигаретами. – (Кто бы мог подумать, что Венди из всех испытаний выйдет победительницей? Ее старшенькая не сломлена, и это искусство – гнуться, но не ломаться – она постигла сама.) – Ты бы ахнула, родная, увидев, какой потрясающей женщиной стала твоя девочка.