Книга Наши лучшие дни, страница 160 – Клэр Ломбардо

— Все несколько иначе, – произнесла Мэрилин ровным голосом. – Жизнь – тяжелая штука. Для всех без исключения. Зачастую она просто кошмарна. Как правило, люди заслуженного не получают. Но, по-моему, каждый обделенный самыми элементарными благами – из тех, что большинство людей принимают как должное, – имеет право на ярость.

— Разрешаешь, значит. И на том спасибо.

— Может, мне уйти, Венди? По твоим стандартам я изначально не способна… ни на что хорошее. Хочешь, избавлю тебя от своего присутствия?

Венди молча тянула вино, смотрела, прищурившись, в одну точку, куда-то за плечо Мэрилин.

— Нет, – после долгой паузы выдала Венди. – Я не знаю, чего хочу.

— Тогда наберись терпения. Есть риск, что определяться будешь до скончания времен.

Венди вскинула брови.

— Так-то вот. – Мэрилин глотнула вина. – Дай-ка я у тебя сигаретку стрельну.

— Что?

— Не привыкла, видишь ли, за ланчем дискутировать о смысле бытия. – Мэрилин протянула руку за сигаретами.

Венди дала ей пачку.

Мэрилин взяла сигарету, прикурила, вдохнула дым, закашлялась на выдохе:

— Давненько не курила, в этом все дело. Навык утратила.

— Противно, да?

Мэрилин мотнула головой:

— Наоборот. Приятнейшее ощущение за много месяцев. – Она сделала вторую затяжку. – Я понимаю, Венди, почему ты так поступила с Джоной. Хочу, чтобы ты это знала. К родительству никто не готов.

— Я не собиралась становиться для него…

— Никто не готов заботиться о ребенке двадцать четыре часа в сутки – вот что я имела в виду. Никто не понимает, каково оно, пока сам не попробует. Надо просто сделать глубокий вдох и уповать на то, что ничего катастрофического не случится. А сколько обид сносят отцы и матери! Непреходящая боль – вот что я тебе скажу. Какой-то бесконечный парад страданий. Агония в режиме нон-стоп.

— Ничего себе реклама!

— А сколько времени проходит, пока поймешь: оно того стоило! Не знаю, почему люди так устроены. Первые пару лет от недосыпа сатанеешь, а в одно прекрасное утро словно по-новому видишь человечка, который плоть от плоти твоей. И этот человечек вдруг произносит целую связную фразу. Тут-то и понимаешь, что все в жизни было только подготовкой к рождению этого уникального существа. Что предназначение твое – выпускать в мир самостоятельных людей, и упаси тебя Господь напортачить.

— Зато уж если напортачишь…

— Пожалуйста, родная, не говори за меня.

Эх, жаль, Венди раньше не разгадала этот материнский секрет. Столько лет потеряно, а ведь, оказывается, все просто. Раскройся перед Мэрилин самую малость, предложи ей всего унцию себя – в ответ получишь ее всю без остатка: тонны любви, утешения, искренности. И вот Венди снова пятнадцать, и она тянет колени к подбородку и сует в рот пресный треугольничек питы.

— В комоде возьми, – сказала Венди и добавила уже в спину Мэрилин: – Средний ящик, слева.

Мэрилин в спальне Венди в поисках адвила – разговор вызвал головную боль, сигарета ее усугубила. Мэрилин не уловила насчет «среднего ящика» – только насчет «слева». Выдвинула верхний ящик в левом ряду. Оказалось, он набит папками с аккуратными пометками: «Медицинские расходы 2009», «Расходы на дантиста 2012», «Налоговые льготы 07–08». Четвертая папка была надписана просто – «Айви».

Коротенькое имя – а сколько в нем для Мэрилин печали. Характерный завиток в букве «y»; рука самой Венди. Каких усилий, должно быть, стоил ее дочери прозаичный и предположительно секундный процесс – вывести на картоне «Ivy» и спрятать папку в комод, в пустотелую его глубину. Действие, метафоричное задвижению самой Айви в дальний ящик памяти.