Книга Целительница для дракона. Доказать невиновность, страница 141 – Мария Минц, Злата Уютная

Я это чувствовал в каждом медленном, но уверенном ударе сердца.

Лекарство работало.

Ее лекарство.

Зоряна.

Имя всплывало в сознании само по себе.

Я закрыл глаза, и передо мной встал не ее образ — вспыхивающие яростью глаза, когда я грозил ей казематами. Упрямая поза, когда она доказывала свою правоту.

В этой необычной девушке не было ни капли страха передо мной. Ни тени подобострастия, к которому я привык за долгие годы у власти.

Она была источником хаоса, нарушителем всех моих правил, живым олицетворением того беспорядка, который я ненавидел всей душой.

Но в какой-то момент, сам не заметив как, я перестал видеть в ней проблему, которую нужно устранить.

Я начал видеть… равную.

Врача, который ставил пациента выше приказов, выше угроз, выше собственной безопасности.

Такого врача, каким, наверное, я мечтал быть когда-то, давным-давно, до того как погряз в интригах Совета и тоннах бюрократии.

Она бросила мне вызов.

Открыто. Смело. Никто еще не решался на подобное.

Не из страха перед наказанием, а из уверенности в своей правоте

И вместо того чтобы раздавить эту наглость, как я всегда делал, я… заинтересовался.

Захотел понять.

Позволил ей вести эту странную, безумную игру. И обнаружил, что игра стоит свеч. Эта невероятная девушка смогла пролить свет на рецепт, считавшийся утерянным!

А потом был тот вечер. Та ночь когда она, сбивчиво, сквозь жар, рассказывала о мире без магии, где люди летали в железных птицах и заглядывали внутрь друг друга с помощью лучей.

В другой раз я бы рассмеялся. Я бы назвал все чушью и выдумкой. Вот только, это было слишком последовательно, слишком логично, чтобы быть бредом. Ее знания были похожи на вирус — они интриговали, проникали в сознание и заставляли смотреть на мир иначе.

«Зоя», — сказала она. И это имя, простое и чужеродное, легло мне на душу, как откровение. Она не просто знала больше. Она была откуда-то извне. Из той самой «сказки».

И эта невероятная правда делала ее еще более одинокой, еще более отчаянно смелой в своей борьбе. Она сражалась не только за свою жизнь и репутацию.

Она сражалась за право быть собой в мире, который ее не понимал.

Мысль о ней вызывала во мне странную смесь восхищения, острой тревоги и чего-то еще, глубокого и незнакомого.

Чувства, от которого сжималось в груди.

Как будто рядом с ней воздух становился другим — не таким спертым от интриг и формальностей.

Он становился… живым.

Опасным, да. Но живым.

Я смотрел в потолок и думал о том, как она сейчас, одна, пытается наладить производство легендарного лекарства, борется с эпидемией и несет мое тяжелое бремя.

И мне, против всей логики, хотелось быть не здесь, в этой стерильной палате, а там.

Рядом.

Не как надзиратель.

А как… союзник. Коллега.

Чтобы разделить с ней эту тяжесть, эту безумную гонку со смертью.

Это было новое, сбивающее с толку ощущение.

Не просто интерес. Необъяснимое притяжение к ее силе, к ее свету, к той буре, центром которой она являлась.

И в этот самый момент, когда я утопал в этих непривычных, тревожных размышлениях, с грохотом распахнулось высокое закрытое вертикальными решетками окно моей палаты.

Я вздрогнул, резко повернув голову.

Какого… демона?!

В проеме, на подоконнике, кряхтя и бормоча что-то невнятное, возилась какая-то фигура.