Книга Целительница для дракона. Доказать невиновность, страница 116 – Мария Минц, Злата Уютная

Я вздрогнула.

— О чем? — растерянно спросила я.

— О чем… угодно…

Что я могла ему рассказать?

О своих страхах? О пропавших Тоде и Ханне?

Нет.

Ему нужно было что-то другое.

Что-то, что отвлечет его от боли и лихорадки.

И я, сама не зная почему, решилась.

— Господин Архилекарь, — тихо начала я, — а вы… вы верите, что где-то там, далеко-далеко, есть другие миры? Совсем не похожие на наш?

Он слабо усмехнулся, не открывая глаз.

— Звучит… как сказка…

— Ну и пусть будет сказка, — я улыбнулась, хотя на глаза снова навернулись слезы. — Так даже легче. Тогда… просто представьте. Представьте мир, где нет магии. Совсем. Но люди там научились повелевать молниями, заперев их в провода. Они летают по небу в огромных железных птицах. Они могут говорить друг с другом, находясь на разных концах света, и даже видеть друг друга в маленьких плоских устройствах, помещающихся на ладони.

Он слушал, и его дыхание, как мне показалось, стало ровнее.

— В этом мире, — продолжала я, и мой голос дрожал от нахлынувших воспоминаний, — лекари научились побеждать болезни, которые здесь считаются неизлечимыми. Они могут заглянуть внутрь живого человека, не разрезая его, с помощью особых лучей. Они могут пересаживать сердца от одного человека другому. Они создали лекарства, которые, как и мое, убивают невидимых «тварей», но делают это чисто, без такой… ужасной реакции, как у вас сейчас.

— Фантастика… — фыркнул он. — Но… красиво. Если бы… такой мир… действительно существовал… я бы хотел… узнать о нем больше.

Он сжал мою руку чуть сильнее.

— Расскажи… еще…

Я смотрела на него, на этого человека, который балансировал на грани жизни и смерти, и чувствовала, как между нами протянулась какая-то невидимая, тонкая, но невероятно прочная нить.

Он лежал, охваченный лихорадкой, и слушал мои «сказки» с жадностью ребенка.

Он верил. Или хотел верить.

И в этот момент я поняла, что он, кажется, догадывается. Догадывается, почему я рассказываю ему именно это. И почему я вообще знаю такие вещи. Он, со своим острым, пытливым умом, единственный в этом мире мог бы меня понять.

И от этого осознания, от этой нашей общей, страшной тайны, его рука в моей показалась мне не просто прикосновением, а чем-то… большим.

Это было прикосновение человека, который доверил мне свою жизнь.

Полностью. Без остатка.

И я продолжила говорить.

Я рассказывала ему все, что помнила о своем мире, о чудесах медицины, об антибиотиках, о протезировании, клеточной терапии и так далее. Я говорила, пока его дыхание не стало совсем ровным, пока озноб не отступил окончательно, и он не погрузился в глубокий, целительный сон.

Я говорила, пока мой собственный голос не охрип, а резкий запах спирта от маски не начал вызывать тошноту.

Мой «защитный костюм» пропитался потом, кожаные перчатки стали липкими, а голова раскалывалась от усталости.

Я осторожно высвободила свою руку, еще раз проверила его пульс — слабый, но ритмичный. Температура, кажется, начала спадать.

Кризис миновал.

Мой «грязный» пенициллин, несмотря на жуткую побочную реакцию, кажется, начал работать.

Я вышла из палаты, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

— Мне нужна палата, — бросила я ошарашенному инквизитору у двери. — Отдельная. И чтобы меня никто не будил.