Книга Пленница ледяного замка, страница 129 – Veronika Moon

— ...Эттан... — прошептал он хрипло. — Пра-прадед. Собирал... бабочек. И нюхал... книги.

Аделаида замерла, боясь спугнуть этот момент. Это был первый раз, когда он заговорил не о боли и не о смерти. О чём-то из давно умершего прошлого.

— Он писал эти заметки? — осторожно спросила она.

Итан кивнул, едва заметно.

— Да. Он... был... скучным. Но добрым. Говорили... он плакал... когда приходилось... рубить старый дуб.

Он закрыл глаза, будто эта крошечная вспышка памяти истощала его. Но щель в его броне была пробита.

На следующий день он, пока она меняла повязку, не глядя на страшную дыру у себя на груди, тихо спросил:

— Замок... ещё стоит?

— Стоит, — ответила Аделаида, тщательно промывая рану теплой водой с уксусом. — Но Марсель говорит, он начинает разрушаться. Магия ушла.

— Хорошо, — просто сказал Итан. — Всё должно... вернуться в прах.

День двадцать первый — сороковой: Возвращение

Это случилось за едой. Итан сидел, как обычно, покорно глотая бульон, который Аделаида подносила ему ложкой. Взгляд его был устремлён в стену. Внезапно он медленно поднял руку — свою правую, сильную руку — и взял её за запястье.

Аделаида вздрогнула, чуть не уронив ложку.

— Дай, — тихо сказал он. Голос его был хриплым от долгого молчания. Он взял из её пальцев ложку. Взглянул на неё, и в его серебряных глазах появилась узнаваемая глубина. Он посмотрел на неё, а не сквозь неё. — Я сам.

Он медленно, но уверенно поднёс ложку ко рту. Сделал глоток. Поморщился.

— Холодный уже. И пересоленный. Марсель, как всегда, не жалеет соли.

Он сказал это обыденно, как говорят о погоде. И от этого у Аделаиды внутри что-то оборвалось. Она замерла, не в силах пошевелиться, смотря, как он сам, без её помощи, доедает бульон. Каждый его осознанный глоток был чудом. Он поставил пустую миску на стол рядом с кроватью. Потом повернулся к ней. Взглянул на её лицо, на её широко открытые глаза, на губы, что чуть дрожали.

— Аделаида? — его голос стал ещё тише, почти нежным. — Что случилось?

И тогда её прорвало. Не рыдания, а тихие, беззвучные слёзы, которые текли ручьями по её грязным, исхудавшим щекам. Она не всхлипывала. Она просто стояла и плакала, глядя на него, на этого вернувшегося человека, смотревшего на неё с лёгкой тревогой и полным пониманием.

— Ты... ты здесь, — выдохнула она, и голос её сломался. — Ты вернулся.

Он смотрел на её слёзы, и его собственное лицо стало странно беззащитным. Он протянул руку, коснулся её мокрой щеки, смахнул большую, горячую каплю большим пальцем.

— Я всегда был здесь, — прошептал он. — Просто очень далеко. А ты... — он провёл пальцем по её щеке, — ты была единственным светом. Который я всё-таки разглядел.

Она наклонилась, прижалась лбом к его плечу, и её плечи наконец затряслись от тех рыданий, что она копила все эти недели — от страха, от беспомощности, от любви, которая боялась остаться никому не нужной. Он не говорил «не плачь». Он просто обнял её одной рукой, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку и молча гладил её спину, пока буря не утихла. Когда слёзы иссякли, она отстранилась, смущённо вытирая лицо рукавом.

— Прости. Я не хотела...

— Ничего, — он перебил её мягко, всё ещё держа её руку в своей. Его ладонь была тёплой. — Я заслужил эти слёзы. И даже больше. Спасибо, что плакала за меня. Значит, кому-то ещё не всё равно.