Книга Пленница ледяного замка, страница 127 – Veronika Moon

— Мазь остановит кровь и отсрочит гангрену. Теперь нужно тепло, покой и везение. Много везения.

Он посмотрел на Аделаиду. Её лицо было залито слезами. Она дрожала.

— Он ещё дышит? — выдавила она.

Марсель наклонился, приложил ухо к окровавленным губам Итана.

— Пока дышит. Еле. Теперь вопрос — захочет ли продолжить, когда сознание вернётся. Боль будет нечеловеческая.

Он встал, потянул Итана за плечи.

— Помогите, миледи. Гора не будет ждать. Домой. Остальное — воля богов и его собственная.

Они потащили бесчувственное тело к выходу. Аделаида чувствовала под пальцами липкую, тёплую влагу, проступающую сквозь шарф. Она смотрела на его лицо, искажённое предчувствием кошмара, который ждал его при пробуждении. Он был жив. Но то, что Марсель только что сделал, было актом такой жестокой милости, что это невозможно было отличить от пытки. И теперь ей, и только ей, предстояло убедить его, что эта жизнь, купленная такой ценой, того стоила.

Воздух в замке изменился. Это почувствовали все — даже призраки в западном крыле, даже крысы в подвалах. Он стал пустым и лишённым воли.

Марсель первый произнёс это вслух, на третье утро после их возвращения. Он стоял в большом зале, глядя на иней, узором выцветший на витраже.

— Зима отпустила. — Она больше не держится. Скоро замок начнёт умирать по-настоящему. Камни рассыплются без силы.

Аделаида тогда не ответила. Она несла в покои Итана таз с горячей водой и свежие бинты, пропитанные едкой мазью из кореньев, что Марсель добыл бог знает где.

День первый-седьмой: Лихорадка и ярость

Он очнулся на второй день. Рывком, с хриплым воплем, который перешёл в беззвучный крик, когда боль, дремавшая под травяной мазью, вспыхнула во всей своей чудовищной полноте. Его глаза — серебряные, помутневшие — метались по комнате, не узнавая её. Уставились на Аделаиду.

— У...бей, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Каждая буква давалась мукой. — Убей. Или дай... дай умереть.

— Нет, — ответила она просто. И поднесла к его губам деревянную чашку с отваром из коры ивы и мака. — Пей.

Он сбил чашку с её рук. Тёплая жидкость брызнула на каменный пол, на её платье.

— Я не просил... этого! — его голос был хриплым, разорванным. — Я закончил! Я выбрал! Ты... ты украла мой выбор!

Она не спорила. Подняла черепки, вытерла пол. Принесла новую чашку.

— Пей, Итан. Боль будет только сильнее.

На этот раз он ударил её. Слабо, тыльной стороной ладони. Удар был жалким, но в его глазах горела такая бешеная ненависть — к ней, к Марселю, к самому факту своего существования, — что Аделаида отшатнулась. Не от боли. От этого взгляда.

— Уйди. Оставь меня гнить в мире. Как она и хотела.

— Она хотела, чтобы ты сломался, — тихо сказала Аделаида. — И ты почти сломался. Но не до конца. Я здесь.

Он отвернулся к стене. Дышал тяжело, прерывисто. Каждое дыхание вызывало спазм в изуродованной груди. Он скрипел зубами, чтобы не закричать снова.

Лихорадка накрыла его на четвёртый день.

Он горел. Пот, ледяной и липкий, покрывал его тело. Он бредил. Звал отца. Проклинал мать. Иногда, в самые страшные минуты, он принимал Аделаиду за Мирабель, шипел, пытался защищаться, и тогда Марселю приходилось держать его, пока она меняла повязку. Повязка. Это было самое ужасное. Рана не заживала. Она жила своей собственной жизнью. Жёлтая мазь Марселя сдерживала гангрену, но не могла справиться с синевой. По краям рваной дыры под ключицей проступали синие, как будто светящиеся изнутри, прожилки. Иногда из глубины сочилась не кровь и не гной, а прозрачная, маслянистая жидкость, которая застывала на воздухе мельчайшими кристалликами инея. Марсель называл это «цветением». Каждое утро и каждый вечер они с Аделаидой проводили мучительную процедуру: снимали пропитанный дурно пахнущими выделениями шарф, выскребали ложкой новообразовавшийся лёд из раны, выжигали синие прожилки тем самым жгучим порошком.