Книга Сезон штормов, страница 44 – Теа (Тея) Гуанзон

Аларик быстрым шагом вышел из комнаты, убеждая себя, что просто спешит вернуться к своим делам. В каком-то смысле это было правдой, поскольку он не хотел давать верховному командованию возможности сплетничать и интриговать ни секундой дольше необходимого, но ему также не терпелось получить весточку от Таласин, единственного человека на всем Лире, который действительно мог прислать ему письмо с ненаварской почтовой птицей.

Ну как «не терпелось»… было любопытно. Да, именно. Любопытно. Интересно узнать, чего она хочет. Вот и все. И только.

Несколько дней назад он проснулся и обнаружил, что она исчезла, вместе со своей свитой. Благодаря корню валерианы у Аларика сохранились лишь смутные воспоминания о том, как Таласин перевязывала его раны. Но он много болтал, это точно; помнил, как легко слетали с его губ слова при каждом прикосновении ее нежных рук. И Аларик не сомневался, что в какой-то момент, прежде чем ночь канула в забвение, сообщил ей, за что его наказал отец.

Вдруг страшная мысль пришла Аларику в голову. А что, если послание вовсе не от Таласин? Что, если во время путешествия на юго-восток с ней что-то случилось? Еще одно нападение мятежников…

Он зашагал еще быстрее. Сердце бешено колотилось.

Гнездовье Цитадели представляло собой башню, примыкающую к зданию верховного командования. Увенчанная куполом, она была испещрена отверстиями, пропускающими воздух и солнечный свет, через которые поморники кесатхских полков и вороны Дома Оссинаст могли влетать и вылетать, когда им вздумается – или когда того требовали их почтовые обязанности. Внутри стены усеивали скальные уступы с десятками гнезд, и большую часть пространства от пола до потолка занимали перекрещенные балки, служащие птицам насестами.

Вошедшего Аларика встретил редкостный шум и гам. За долгую историю башни вороны и поморники кое-как притерпелись к совместному существованию, но сегодня пух и перья так и летели. Ненаварский орел приземлился прямо среди птиц; его кривые страшные когти обхватывали нижнюю балку, а к ноге был привязан свиток пергамента. Несколько воронов и поморников кружили возле чужака вихрем черного и темно-коричневого оперения, каркая, хрипло крича и угрожающе хлопая крыльями.

Одинокий орел был готов к бою. Размером с небольшой челн, он затмевал всех противников. Белые перья, венчающие его голову, трепетали языками пламени, когда он по-змеиному вертел шеей. И шипел он тоже как змея, усугубляя оглушительную какофонию, разносимую эхом среди камня и дерева. Голубовато-серыми глазами орел взирал на остальных птиц со смертоносной хищной уверенностью.

Нордай метнулся вперед, шикая и размахивая руками. Вороны и поморники разлетелись в стороны, заняв уступы, но орел – с убийственной яростью, свойственной всем зверям Ненавара, от драконов до проклятых коров, – ринулся в атаку.

Нордай отпрянул с пронзительным криком, едва не выпотрошенный ударом кривого мощного клюва. Орел захлопал огромными крыльями, словно собираясь взлететь, спикировать на адъютанта и заклевать его до смерти, но Аларик благоразумно выбрал именно этот момент, чтобы приблизиться. И птица застыла, наклонив гривастую голову и глядя на него. Серебряные нити эфира вспыхнули в черных зрачках, точно молнии в ночи.

Потом орел вытянул ногу, с весьма нетерпеливым видом ожидая, когда Аларик снимает с нее послание, которое он, орел, принес из-за Вечного моря.