Книга Девушки с тёмными судьбами, страница 84 – И.В. Вудс

Эмберлин кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

— Спасибо, – пробормотала она. Во рту у нее появился кислый привкус.

— Давай зайдем внутрь. Я выкупил целую ложу, знаешь ли. О, и еще кое-что. Сегодня здесь будет присутствовать много влиятельных людей. Важных людей – для нас обоих. Так что убери с лица эту недовольную гримасу. Я даже позволю тебе сделать это самостоятельно. – Малкольм самодовольно посмотрел на нее сверху вниз, как будто его отказ от использования проклятия, чтобы заставить ее счастливо улыбаться, был величайшим подарком, который он когда-либо делал.

Эмберлин стиснула зубы. И натянуто улыбнулась.

— Прекрасно, – промурлыкал Малкольм, наконец убирая руку с ее щеки.

Эмберлин последовала за ним в Театр Свободы. Оказавшись среди мерцающих отблесков свечей, она делала именно так, как велел Малкольм: кивала и улыбалась каждому незнакомцу, который узнавал ее при встрече. Она проходила сквозь толпу, собравшуюся в фойе и рвавшуюся заговорить с ней, и притворялась взволнованной, словно только здесь и мечтала находиться. Малкольм провел ее мимо всех важных и значимых гостей, чтобы они увидели, что он привел на вечер свою ведущую танцовщицу и одаривал ее ослепительной улыбкой.

Только когда они с Малкольмом вошли в уединенную ложу и дверь за ними закрылась, Эмберлин позволила себе перестать улыбаться. Она плюхнулась в кресло, равнодушно разглядывая толпу зрителей внизу. Гул зрительного зала отдавался у нее в голове.

Малкольм сидел рядом с ней и о чем-то бесцельно болтал, как будто они и впрямь были старыми добрыми друзьями. Она лишь кивала в ответ и отодвигалась, чтобы его горячее дыхание не касалось ее волос. Делала все возможное, лишь бы не обращать внимания на его руку, которую он лениво закинул на спинку ее кресла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем оркестр заиграл. Нежный, плавный удар смычка по струнам заставил публику разом замолчать. Эмберлин придвинулась к барьеру ложи, используя музыку как предлог, чтобы отстраниться от Малкольма. Она сложила руки на перегородке, опершись на них подбородком, и уставилась на сцену.

Свечи в канделябрах погасли. Появились танцовщицы в белых корсажах, мерцающих в ярком свете софитов. Эмберлин наблюдала, как они изящно тянут носочки, исполняя арабески^[5], и старалась не поддаваться приступам зависти. Старалась не завидовать их свободе, небрежности, с которой они двигали телами, словно не существовало реальности, где они не могли бы контролировать собственные движения. Самостоятельно. По-настоящему.

На сцену грациозно вышла новая танцовщица, и зрительный зал взорвался бурными аплодисментами и свистом. Эмберлин нахмурилась, глядя на девушку, на сцену, которая принадлежала ей и только ей одной. Она присоединилась к танцу, и аплодисменты сменились восторженной тишиной. Видимо, это и есть та Габриэль Марсель. С вывески над дверью театра. Девушка, на которую все пришли посмотреть.

Каждый ее шаг был идеальным. Безупречным. Каждый кабриоль^[6], каждое плие^[7] было сбалансировано. Искусно.

Она была невероятна.

— Вау, – прошептала Эмберлин себе под нос.

Она давно не видела, чтобы кто-то так танцевал: потому что хотел, а не потому, что был вынужден. Прошла целая вечность с тех пор, как танец казался Эмберлин воплощением красоты, чем-то прекрасным и удивительным, выражением жизни в ее самой чистой и страстной форме, а не актом насилия. Она почти забыла, как выглядит танец. И уж точно забыла, каково это – чувствовать его. Сердце Эмберлин сжалось, а в животе что-то шевельнулось.