Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 134 – Магисса

Она повернулась ко мне спиной. Я стояла посреди этого огромного, светлого, холодного цеха. Я посмотрела на свои руки. Потом на маму. Она не обернулась. Она уже проверяла натяжение нити. Я поняла: «мамочка» больше не придет. Пришла Мышкина. И у Мышкиной не было любимчиков. У неё были только партнеры и брак.

Я сняла рюкзак, положила его на пол у входа. Подошла к рулонам ткани. — Куда клеить маркировку? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Зоя не подняла головы, но я увидела, как на секунду её плечи расслабились. — Таблица на планшете. Инструкция в первой вкладке. Изучай. Через час проверю.

Я взяла планшет. Экран светился холодным светом. Это был мой первый настоящий контракт в жизни. Без подписей, без печатей. На честном слове и на праве на выживание. Я начала читать. Буквы расплывались, но я заставляла себя концентрироваться.

Скорость промышленной швейной машины «Juki» достигает пяти тысяч стежков в минуту. Если потерять концентрацию хотя бы на долю секунды, стальная игла прошьет твой палец вместе с тканью, намертво пригвоздив плоть к механизму. Жизнь, как я недавно выяснила, работает на тех же оборотах. Стоит отвлечься на жалость, сомнения или чужие манипуляции — и тебя пришьют к чужой судьбе грубыми, гнилыми нитками.

Я убрала ногу с педали. Игла замерла в верхнем положении. Идеально ровный, математически выверенный шов лег на графитовый шелк.

Лофт на Электрозаводской дышал. Бывшая ткацкая фабрика с пятиметровыми потолками и огромными, во всю стену окнами, сквозь которые лился холодный ноябрьский свет, наконец-то обрела свое истинное предназначение. Это помещение, арендованное на стартовый капитал из нашей со Славой первой крупной сделки, больше не было просто кирпичной коробкой. Оно стало цехом. Моим цехом.

Здесь пахло разогретым металлом, горячим паром от утюгов и тонким, специфическим ароматом дорогого текстиля. Вдоль стен стояли длинные раскройные столы, над которыми свисали профессиональные бестеневые лампы. В воздухе висела та плотная, деловая энергетика созидания, в которой я нуждалась больше, чем в кислороде.

Я провела кончиками пальцев по краю графитового полотна. Ткань отозвалась прохладной гладкостью. Я перевела взгляд вглубь помещения, туда, где за отдельным низким столом происходила сортировка фурнитуры.

Там работала Василиса. На ней не было ее любимого кашемира или шелка. Дочь была одета в простые джинсы, серую хлопковую футболку и плотный рабочий фартук с множеством карманов. Ее идеальный маникюр, на который еще месяц назад уходила часть моей зарплаты, остался в прошлом — ногти были коротко острижены, а на указательном пальце правой руки красовался пластырь. Третий день она находилась здесь, на ногах, с восьми утра.

Я наблюдала за ней периферийным зрением, поправляя настройки нитеискателя. Василиса перебирала металлические люверсы, сверяя их с электронной накладной на планшете. Ее движения были медленными, дергаными. Она то и дело морщилась, перенося вес с одной ноги на другую. Я знала, что у нее стерты в кровь пятки от непривычной, многочасовой работы на бетонном полу. Я знала, что у нее ломит спину.

В прошлой жизни, в той душной квартире Васюковых, я бы бросила свои лекала, подбежала к ней, усадила в мягкое кресло и сказала: «Отдохни, Васенька, я сама всё доделаю. Не порть ручки». Сейчас я стояла на месте и просто ждала результата ее работы. В моем цеху не было дочерей. Здесь был только персонал, выполняющий свою функцию в общей технологической цепи. Если деталь не справляется с нагрузкой, она отправляется в переплавку.