Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 131 – Магисса

— Пап, я не умею замачивать рубашки, — выдавила я. — И посуду… там её слишком много. Давай клининг вызовем? Я поищу промокод… — Какой клининг?! — заорал он так, что я подпрыгнула. — У меня на карте триста рублей! Ты слышишь меня? Триста! Ты хочешь клининг — плати сама. У тебя же есть стипендия? И те деньги, что я тебе давал на косметолога? Доставай. Считай, что это твой вклад в семейный бюджет.

Он встал, пошатываясь, и подошел ко мне вплотную. От него разило так, что я невольно отшатнулась. — Ты женщина, Вася. Мать тебя ничему не научила, кроме как хвостом крутить? Вставай к плите. Я жрать хочу. Нормальной еды, а не этих сухарей из коробки.

Следующие два дня превратились в затяжной прыжок в промышленную мясорубку.

Я никогда не задумывалась о том, как появляются чистые тарелки. Мне казалось, что это естественное свойство кухонного пространства — самоочищаться к утру. Но реальность оказалась грубее. Жир не отмывался холодной водой. Сковородки требовали усилий, от которых ныли ногти и болела спина. Аркадий сидел в комнате и каждые полчаса выкрикивал новые требования: — Вася, где чай? — Вася, почему в ванной пахнет сыростью? — Вася, я просил пельмени, а не эту слипшуюся массу!

Я пыталась сварить пельмени. Я следовала инструкции на пачке, но они превратились в уродливый, серый ком теста с вкраплениями сомнительного мяса. Когда я подала это отцу, он просто отодвинул тарелку, едва не перевернув её. — Этим свиней кормить, — процедил он с такой брезгливостью, будто я подсунула ему яд. — Твоя мать… при всех её закидонах… пельмени лепила сама. Тесто было тонкое, как папиросная бумага. А это что? Ты даже воду посолить не догадалась?

— Мама лепила их всё воскресенье, папа! — крикнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Она стояла на кухне пять часов, пока мы с тобой смотрели кино! — И что?! — он вскинул брови. — Это её работа была! Она за это жила в этой квартире и носила шмотки, которые я покупал! А ты сейчас за что живешь? Я плачу за твою учебу триста тысяч в год, Вася! Ты отрабатываешь инвестиции. Так что марш обратно и сделай мне нормальный омлет. И не сожги его, как вчерашнюю яичницу.

Я вернулась на кухню. Мои руки, привыкшие к сенсорному экрану и кистям для макияжа, были красными от горячей воды и моющих средств. Кашемировый свитер, который я так любила, был безнадежно испорчен пятном от подсолнечного масла. Я смотрела на плиту и понимала: папа не шутит. Он действительно считает, что я — это временная замена маме. Не дочь, не личность, а биологический механизм по производству калорий и чистоты.

Вечером наступил второй этап ада — стирка. Аркадий швырнул мне в лицо свою белую рубашку — ту самую, дорогую, от Henderson. — Приведи в порядок. Завтра планерка. Я засунула её в машинку. Я не знала, что её нельзя стирать вместе с моими новыми синими джинсами. Я просто хотела, чтобы всё было чисто.

Когда я достала рубашку, она стала нежно-голубой, с уродливыми синими разводами на воротнике. И она была мятой. Настолько мятой, что напоминала жеваную бумагу. Я попробовала погладить её. Я включила утюг на максимум, надеясь, что так будет быстрее. Ткань зашипела. Запах гари мгновенно заполнил ванную. Прямо на груди, рядом с карманом, образовалось аккуратное, желтовато-коричневое пятно с прожженной дырочкой посередине.