Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 132 – Магисса

Я замерла, глядя на это клеймо моей беспомощности. В дверь ванной ударили кулаком. — Ну? Долго еще? Дай посмотрю.

Аркадий ввалился внутрь, выхватил рубашку. Его лицо медленно наливалось багровым цветом. Он смотрел на дыру так, будто я выстрелила ему в сердце. — Ты… ты тупая? — голос его был тихим, вибрирующим от ярости. — Она стоит десять тысяч. Это была моя счастливая рубашка. Ты что, вообще ничего не умеешь делать руками, кроме как селфи щелкать? — Пап, я не знала… утюг был слишком горячий… — Не знала она! — он замахнулся рубашкой и хлестнул ею по раковине. — Мать твоя в твои годы уже цех вела! А ты — паразит! Чистой воды паразит на моей шее! Ты такая же дрянь, как и она, только еще и бесполезная!

Он сделал шаг ко мне, и я впервые в жизни испугалась собственного отца. Его глаза были чужими. В них не было любви, которую я считала безусловной. В них была ярость хозяина, чья вещь посмела сломаться. — Значит так, — он ткнул в меня пальцем. — Денег на карту больше не жди. Пока не научишься вести хозяйство — будешь сидеть на сухом пайке. И телефон свой продай, если жрать захочешь. Я больше не намерен оплачивать твое безделье.

— Это мои деньги! — выкрикнула я, отступая к стене. — Мама давала мне на карманные расходы! — Мама давала мои деньги! — взревел он. — Всё, что было в этом доме, — моё! Поняла? А теперь пошла вон с глаз моих. И чтобы к утру здесь было чисто. Разбитое зеркало убери, принцесса. Руками убирай, раз мозгов нет.

Он вышел, с грохотом захлопнув дверь. Я осталась в ванной. Я смотрела на свои руки — трясущиеся, с обломанными ногтями. В зеркале над раковиной на меня глядела замученная девица с грязными волосами и красными от слез глазами. В этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Какая-то тонкая, невидимая струна, на которой держалась вся моя жизнь, лопнула с сухим звуком. Я поняла. Мама не была «мудрой женщиной», которая «хранила очаг». Она была заложницей в этом бытовом концлагере. Она двадцать пять лет была тем самым фильтром, который очищал папину агрессию, папину лень и папину ничтожность, превращая их для меня в уютный, безопасный мир. Она принимала удары на себя, чтобы я могла носить кашемир и учиться на социолога. А я… я сдала её. Я предала человека, который был моим единственным настоящим щитом.

Я не стала убирать зеркало. Я прошла в свою комнату, схватила рюкзак. Закинула туда ноутбук, зарядку, пару футболок. Я не думала, куда иду. Я знала только одно: я не останусь здесь ни минуты. Я не буду отрабатывать «инвестиции».

Когда я выходила, Аркадий даже не обернулся. Он сидел перед телевизором с бутылкой пива, которую, видимо, припрятал. — Куда поперлась? — бросил он, не оборачиваясь. — Хлеба купи на обратном пути. И сдачу верни. Я не ответила. Я просто закрыла за собой дверь. Окончательно.

* * *

Электрозаводская встретила меня промышленным гулом и запахом мокрого бетона. Я шла по навигатору, прижимая рюкзак к груди. Адрес, который я узнала от тети Лены, привел меня к огромному зданию из красного кирпича. Старая фабрика.

Я вошла в массивные двери, поднялась на третий этаж. Длинный коридор с высокими потолками дышал историей и какой-то странной, деловой энергией. В конце коридора была открытая дверь.

Я остановилась на пороге и замерла. Это был огромный лофт. Белые стены, огромные окна в пол, сквозь которые лился холодный вечерний свет. Посреди зала стояли длинные, новенькие раскройные столы. Вдоль стен — ряды профессиональных машин. Пахло новой тканью, машинным маслом и хорошим кофе.