Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 100 – Магисса

Он поставил свою кружку на пол. — Я привез тебя сюда не только чаю попить и спрятать от мужа. Нам нужно поговорить. Серьезно. Без этих танцев с бубнами и полунамеков. В его голосе прозвучали металлические нотки. Те самые, которые я слышала на объекте, когда он разносил прораба за кривой короб. — Я слишком стар для драм, Зоя. Мне пятьдесят четыре года. У меня бизнес, стройка, язва желудка и аллергия на идиотов. Я не хочу играть в «догони меня». Я не хочу быть «жилеткой», в которую ты плачешься после встреч с бывшим. Я не хочу быть «другом», который возит тебя по городу, спасая от сталкера, пока ты решаешь свои внутренние проблемы.

Я напряглась. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что ситуация, которую мы видели сегодня во дворе, не может быть нормой. Это аварийное состояние. И оно будет повторяться. Он не отстанет. Он паразит, который потерял кормушку. Он голоден. Он будет давить на жалость, на вину, на прошлое, на дочь. И пока ты одна — ты уязвима. Ты привыкла терпеть. Привыкла «понимать». — Я справлюсь, — сказала я, вскидывая подбородок. — Я сильная. — Ты сильная, — согласился он. — Но даже самой сильной стене нужен фундамент. И крыша. И смежник, который прикроет спину.

Он встал, подошел к окну. За стеклом была черная стена леса. — Я предлагаю тебе не просто убежище на ночь. Я предлагаю тебе партнерство. Полноценное. В бизнесе и в жизни. Я хочу, чтобы ты была со мной. Не как гостья. Как хозяйка. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. — Но… — начала я. — Но, — он обернулся и посмотрел на меня в упор, — у меня есть условие. — Какое условие? — Ты должна закрыть дверь в прошлое. Наглухо. Заварить сваркой. Никаких «мне его жалко», никаких «он же отец моей дочери», никаких «мы столько лет прожили». Его голос стал жестким, почти жестоким. — Если ты входишь в мою жизнь — ты входишь целиком. Без прицепа в виде этого клоуна. Я не буду третьим лишним в твоем браке с чувством вины. Я не буду смотреть, как ты тайком переводишь ему деньги или бегаешь носить супчики, потому что он «пропадет». Он сделал шаг ко мне. — Я строю будущее, Зоя. А не реставрирую руины. Если ты хочешь быть со мной — ты должна выбрать. Прямо сейчас. В своей голове. Либо ты уважаешь себя и нас, либо идешь спасать того, кто тебя предал. И тогда я умываю руки. Я отвезу тебя обратно, дам денег на первое время, но больше мы не увидимся. Я не буду участвовать в самоуничтожении качественного человека.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, плотная, как бетон. Это был ультиматум. Жесткий. Честный. Мужской. Он не дарил мне цветы и не читал стихи. Он не обещал, что будет легко. Он ставил меня перед фактом: либо мы строим новое здание по новым чертежам, либо я остаюсь копошиться в обломках старого, пытаясь склеить то, что давно рассыпалось в пыль. Я смотрела на него и понимала: это самый страшный и самый прекрасный момент в моей жизни. Никто никогда не требовал от меня быть счастливой бескомпромиссно. Аркадий требовал удобства. Василиса требовала денег. Вячеслав требовал меня. Целиком. Без примесей прошлого. Без гнили жалости.

— Это жестко, Слава, — сказала я тихо. — Бетон тоже жесткий, — ответил он. — Зато на нем дома стоят и не падают. А на песке жалости ничего не построишь. Он подошел ко мне, протянул руку. Ладонью вверх. — Идем. Тебе надо поспать. Утро вечера мудренее. Ответ дашь завтра. Но помни: компромиссов не будет.