Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 101 – Магисса

Я смотрела на его ладонь. Широкую, в мозолях. Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись — крепко, тепло, надежно. — Я поняла, — сказала я. Я действительно поняла. Завтра мне предстояло сделать выбор. Не между двумя мужчинами. А между жалостью к прошлому и уважением к будущему. И глядя в его темные, требовательные глаза, я уже знала ответ.

* * *

Я лежала в гостевой комнате, на широкой кровати, застеленной хрустящим, пахнущим морозом бельем. Комната была аскетичной: кровать, тумбочка, окно во всю стену. Никаких лишних вещей. Сна не было. Перед глазами стоял Аркадий. На коленях. В грязи. «Спаси меня!» А потом — лицо Вячеслава у камина. «Я не реставрирую руины».

Я провела рукой по пустой половине кровати. Двадцать пять лет я была спасателем. Я тащила на себе тонущего, который бил меня по голове, топил вместе с собой и обвинял в том, что я плохо гребу. Сегодня мне предложили спасательный круг. Нет, не круг. Мне предложили место на капитанском мостике нового корабля. Но билет на этот корабль стоил дорого. Ценой была моя жалость. Моя привычка быть «хорошей». Моя зависимость от того, чтобы быть нужной кому-то слабому.

Я перевернулась на бок. В кармане джинсов, брошенных на стул, лежал телефон. Я знала, что там, в недрах сети, Аркадий сейчас мечется. Он звонит дочери. Он звонит нашим общим знакомым. Он, возможно, пишет мне с чужих номеров. Завтра он попытается прорваться. Он придет на работу. Он будет караулить у подъезда. Завтра начнется война. Настоящая. Но сегодня я была в бункере. В доме, который построил мужчина, знающий, что такое прочность.

Я взяла телефон. Разблокировала экран. Зашла в настройки. «Черный список». Там был один номер. Я нажала «Добавить». Ввела номер Василисы. Палец дрогнул. «Она же дочь…» — шепнул голос прошлого. «Она предатель», — ответил голос разума. — «Она сдала тебя. Она часть той гнили, о которой говорил Слава». Я нажала «Ок». Второй контакт заблокирован.

Я положила телефон экраном вниз. Темнота за окном была густой и спокойной. Сосны шумели, охраняя этот дом. — Спокойной ночи, Зоя, — прошептала я.

от лица Вячеслава

Грязь меня не пугает. Я начинал с котлованов, где по колено в глине и мазуте мы вручную вязали арматуру под ледяным дождем. Я видел, как люди дерутся лопатами за мешок цемента. Я видел, как прорабы воруют у своих же бригад зарплату, а заказчики-миллиардеры, улыбаясь, «кидают» работяг на копейки. Грязь — это просто материя. Она отмывается.

Меня пугает гниль.

Та, которую не видно снаружи. Та, что прячется под слоем дорогой штукатурки. Та, что медленно, год за годом, разъедает несущие конструкции, пока однажды дом не складывается внутрь себя, превращаясь в груду мусора.

Я вел машину, крепко сжимая в руках холодный, отзывчивый пластик руля. Огромный внедорожник шел по ночному шоссе плавно, уверенно, разрезая темноту лучами мощных фар, и это движение было единственным упорядоченным процессом в хаосе последних часов. Рядом, в пассажирском кресле, сидела Зоя. Она не плакала. Она дрожала.

Это была не истерическая дрожь обиженной женщины. Это была вибрация. Усталость материала. Я видел такое на испытательных стендах, когда балку или перекрытие доводят до предела прочности. Сначала конструкция держит нагрузку, она монолитна. Но потом, когда напряжение превышает расчетные показатели, внутри начинаются микроразрушения. И появляется эта мелкая, высокочастотная дрожь, предшествующая полному краху.