Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 97 – Магисса

Аркадий открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Он понял. Война окончена. Он проиграл не мне. Он проиграл самому себе. — Увези меня отсюда, — сказала я, поворачиваясь к Вячеславу. — Пожалуйста. Прямо сейчас.

Вячеслав кивнул. Один раз. Коротко. Он обошел машину, открыл передо мной пассажирскую дверь. Я села в салон, чувствуя себя так, словно вхожу в барокамеру. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, солидным звуком «чмок», отсекая уличный шум, сырость и голос моего прошлого. Тишина. Внутри пахло кожей, спокойствием и уверенностью.

Вячеслав сел за руль. Он не стал смотреть на Аркадия. Он даже не удостоил его прощальным взглядом в зеркало заднего вида. Для него человек, который орет на женщину и валяется в грязи, перестал существовать как субъект. Он стал дефектом дорожного покрытия. Помехой. Мусором. Мотор ожил мощным, ровным рокотом, от которого по полу прошла приятная вибрация. Мы тронулись.

Я не удержалась и посмотрела в боковое зеркало. Фигура Аркадия уменьшалась, растворяясь в темноте двора. Он стоял один, посреди разбросанного им же мусора, маленький, серый, никому не нужный. Он что-то кричал, размахивая руками, пинал урну, но я его уже не слышала. Спектакль на асфальте закончился. Занавес упал. Зрители уехали.

* * *

Мы выехали со двора на проспект, вливаясь в поток машин. Город плыл за окнами бесконечной рекой огней. Красные стоп-сигналы, желтые фонари, неоновые вывески аптек и магазинов — все это сливалось в одну смазанную полосу. Я смотрела на этот поток света, и меня начало накрывать. Адреналин, который держал меня в тонусе последние полчаса, позволяя сохранять ледяное спокойствие, выгорал. Наступал «откат». Меня затрясло. Это был не страх. Это была физиологическая реакция организма на перегрузку. Зубы начали выбивать дробь, пальцы рук задрожали так, что я не могла их сжать. Меня колотило, как в лихорадке. Я вцепилась руками в колени, пытаясь унять эту дрожь. Мне было невыносимо стыдно. Стыдно не за себя. Стыдно за то, что Вячеслав — этот цельный, мощный человек — стал свидетелем этой убогой сцены. Он видел грязь моей жизни. Видел, с кем я делила двадцать пять лет. Видел эту истерику, эту низость. Я чувствовала себя замаранной. Словно брызги слюны Аркадия и грязь с его брюк перелетели на меня, покрыв липкой пленкой.

Вячеслав молчал. Он вел машину уверенно, спокойно, перестраиваясь из ряда в ряд. Его профиль в свете уличных фонарей казался еще жестче обычного. «Ну же, спроси», — билась мысль в моей голове. — «Спроси, как я могла жить с таким ничтожеством. Спроси, где были мои глаза. Спроси, почему я терпела это четверть века». Я ждала вопросов. Ждала осуждения. Или, что еще хуже, жалости. «Бедная женщина, как тебе не повезло».

Но он молчал. Он не включил музыку, чтобы заглушить мое тяжелое дыхание. Он не стал говорить дежурных фраз «все будет хорошо». Он просто протянул руку к приборной панели и прибавил температуру климат-контроля. Теплый воздух ударил в ноги, окутывая коконом. Потом он, не отрывая взгляда от дороги, потянулся назад, на заднее сиденье. Нащупал там что-то. Бутылка воды. Он открутил крышку одной рукой — легко, привычным движением — и протянул бутылку мне. — Пей, — сказал он. Одно слово. Не приказ, не просьба. Инструкция.