Книга Кто чей сталкер?, страница 73 – Tommy Glub

— Но они так думают.

— Потому что они — парни, и парни всегда сначала психуют, а потом думают. Дай им время.

Время.

Все говорят — дай время. Подожди. Не дави. Пройдет. Как будто время — это лекарство, которое лечит все.

Но я-то знаю, что время мне не поможет…

— Лиз, — говорю, и голос ломается, и я ненавижу себя за это. — Арс удалил всю нашу переписку. Все сообщения. Все фотки. Все. Как будто и не было.

Лиза замирает.

— Серьезно?

— Я открыла — и там пусто. Чисто. Знаешь, как бывает, когда заходишь в новый диалог с незнакомым человеком? Вот так.

Она тянется через стол, берет мою руку.

— Это он на эмоциях, Ник. Это не значит…

— Это значит, что ему было проще удалить меня, чем поговорить.

Молчание.

За окном кафе — обычный четверг. Люди идут по тротуару, машины стоят на светофоре, ветер гонит по асфальту желтый листок — один, одинокий, уже наполовину сухой. Обычный мир. Обычная жизнь. Мне двадцать лет, я сижу в кафе, пью какао, и у меня разбито сердце.

Какое банальное, глупое, детское горе.

Какое настоящее…

— Знаешь, что самое обидное? — говорю, не глядя на Лизу. — Я бы поняла, если бы они сказали: «Ника, это стремно. Ты следила за нами и это неприятно». Я бы поняла. Я бы извинилась. Я бы объяснила. Мы бы поговорили — как люди. Но они просто… замолчали. Отрезали. Решили все за меня. Даже не спросили.

Лиза сжимает мою руку.

— Может, они не знают, как спросить, — говорит тихо. — Может, им тоже плохо. Может, они сейчас сидят и думают то же самое.

— Вряд ли.

— Ты не знаешь.

— Арс прошел мимо меня вчера. В трех метрах. Даже не посмотрел.

— Или не смог посмотреть. Это разные вещи.

Я поднимаю глаза. Лиза смотрит серьезно, без своей обычной хитринки, без подколок.

— Ник, послушай. Я не защищаю их. То, что они делают — молчат, игнорят, удаляют переписку — это по-свински. Реально. Но… Я видела, как Арс на тебя смотрит. Видела. Ты не подделаешь такой взгляд. И Артем — Артем, который на базе нес тебе кофе — этот человек не просто так тебя выкинет из жизни. Они… переваривают. По-тупому, по-мужски, но переваривают.

— А если не переварят?

Она молчит. Потому что на этот вопрос нет ответа.

Дома мама встречает меня у двери — руки скрещены, взгляд рентгеновский.

— Вероника, сядь. Я говорила с тетей Олей. Она видела тебя у универа. С каким-то парнем.

Тетя Оля. Мамина подруга, которая работает в бухгалтерии через дорогу от нашего корпуса.

— Это одногруппник.

— Одногруппник, — повторяет мама, и в ее голосе — кислота. — Тот же одногруппник, который дал тебе кофту, которым от тебя пахло?

Молчу. Потому что врать уже нет сил, а правду говорить нельзя.

— Вероника. Я тебя один раз спрошу: ты встречаешься с кем-то?

— Нет.

Это даже не ложь. Уже — нет.

Мама смотрит на меня долго, прищурившись. Потом кивает — не потому что верит, а потому что сама видимо устала от этого цирка.

— Я звоню тебе между парами. Отвечай сразу.

— Хорошо.

— И никаких поездок на выходные… Ты наездилась, хватит.

— Хорошо.

— Если я узнаю, что ты мне врешь…

Она не заканчивает. Не нужно. Я знаю, что будет…

Ухожу к себе. Закрываю дверь. Ложусь.

Тишина.

Арс молчит. Артем молчит.

Неделю назад я лежала в холодном домике на базе и была счастлива.

Что самое страшное в тишине? Не то, что ее много. А то, что к ней привыкаешь. Я уже привыкала — до них. Жила в этой тишине, как в скафандре, и не знала, что бывает иначе. Потом они ворвались в мою жизнь, изменили ее, и тишина лопнула, и мир стал громким, ярким, невозможным.