Книга Кто чей сталкер?, страница 53 – Tommy Glub

— Найдем сейчас, нахер ждать? Или тебе нужно больше решимости?

— Тебе бы не помешало ее поменьше.

Лиза обнаруживается в библиотеке — уткнулась в учебник, накручивает прядь волос на палец. Солнце из окна падает на ее стол косыми лучами, пылинки танцуют в воздухе.

Подхожу первым. Артем — чуть позади, перекрывает путь к отступлению. Она поднимает голову и замирает, уставившись на нас круглыми глазами. Рука с прядью волос застывает в воздухе.

— Эм... привет?

— Привет, — сажусь напротив. Стул скрипит в тишине читального зала. — Разговор есть.

— О... о чем?

— О Нике.

Ее лицо меняется мгновенно — настороженность, защита, готовность ощетиниться. Плечи напрягаются, подбородок упрямо вздергивается.

— А вам-то что?

— Она едет в горы, — говорю, игнорируя вопрос. — Ты поможешь это устроить.

Лиза моргает. Несколько раз.

— Она же отказалась. Я слышала, как она говорила…

— Ее мать не отпускает, — Артем присаживается рядом, и Лиза оказывается зажата между нами. — Но если твоя мама позвонит ее маме, скажет, что вы едете вместе, что ты присмотришь за ней, что это важно для учебы…

— Погодите, — она мотает головой, волосы взлетают вокруг лица. — Вы хотите, чтобы моя мама врала?

— Мы хотим, чтобы твоя мама помогла вытащить подругу из-под прессинга, — поправляю, наклоняясь ближе. — Это не вранье. Вы правда едете вместе. Ты правда присмотришь. Просто… подашь это под нужным соусом.

Лиза переводит взгляд с меня на Артема и обратно. Глаза сужаются, изучают.

— Зачем вам это?

Вижу, как Артем напрягается рядом. Знаю, о чем он думает — о том же, о чем и я. О той ночи. О ее смехе — тихом, звенящем, неожиданно открытом. О том, как она выглядела в свете уличных фонарей — маленькая, открытая, доверившаяся нам…

О поцелуе под лестницей, который до сих пор горит на губах. О ее вкусе — сладком и таком, что я готов и сам ее ехать отпрашивать, но был бы толк.

Зачем нам это?

Потому что она — наша. Была нашей, хотя бы на один вечер, хотя бы на несколько часов. И я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной на контроле мамаше. Не собираюсь смотреть, как она гаснет день за днем.

Но этого Лизе знать не нужно.

— Не твое дело, — отвечаю ровно, держа ее взгляд. — Сделаешь?

Она молчит долго. Смотрит изучающе, будто пытается понять что-то, разгадать нас. Прочитать то, что мы прячем за каменными лицами.

Потом вздыхает. Плечи опускаются.

— Если Ника узнает, что это вы подстроили — она меня убьет.

— Не узнает.

И вряд ли она будет на тебя злиться, дорогая…

Еще одна пауза. Она закусывает губу, барабанит пальцами по учебнику.

— Ладно, — наконец говорит она. — Я попробую. Но вы мне должны.

Поднимаюсь. Стул отъезжает назад.

— Договорились.

Артем хлопает ее по плечу — легко, почти дружески.

— Умница.

Выходим из библиотеки. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком.

В коридоре он поворачивается ко мне, и в его глазах — тот же голодный блеск, который я чувствую у себя внутри. Тот же огонь, тот же азарт охотника.

— Три дня в горах, — говорит медленно, растягивая слова. — Никакой мамочки. Никакого контроля.

— Только мы и она.

Улыбаемся друг другу — одинаково, хищно.

Синичка и не подозревает, что летит прямо в расставленную сеть.

Ключ проворачивается в замке с привычным металлическим щелчком — привычный звук обычного вечера, очередное возвращение в клетку, которую принято называть домом. Но сегодня что-то не так: мама стоит в коридоре, не на кухне за ужином и не в своей комнате перед телевизором, а здесь, прямо у двери, словно караулила мой приход. Руки скрещены на груди, губы поджаты в тонкую линию — и от этой позы, от этого знакомого выражения лица внутри все сжимается в тугой комок.