Книга Переводчица для Босса, страница 38 – Никки Зима

Я замираю. Какое шампанское? Мы ничего не заказывали, кроме воды для него и моего несчастного кофе.

Он указывает пальцем на наш столик. И правда, посреди него, как по волшебству, стоит бутылка шампанского «Вдовы Клико». Элегантная, холодная, насмешливая.

— Ну да, вон там на столе, — растерянно поясняет Ваня, — я сейчас пойду, договорюсь, чтобы они её обратно закупорили и завернули нам с собой. Экономия!

В голове у меня щёлкает. Внезапно появившееся шампанское. Дорогое. Словно насмешка.

И единственный человек, который мог это организовать, чьё имя навязчиво всплывает в памяти…

Только Сухарь на такое способен. Чтоб ему пусто было!

В этот блаженный миг у меня в сумочке звонит телефон. Мама. Я хватаю трубку с чувством тонущего, ухватившегося за спасательный круг.

— Ладочка! — кричит мама в трубку, и в её голосе слышна настоящая паника, — доченька, приезжай скорее! У нас в квартире… бандиты!

Я не слышу больше ни слова. Бандиты? В моей затопленной квартире?

— Мам, я сейчас! — почти кричу я и, не глядя на Ваню, который уже открыл рот, чтобы начать лекцию о безопасности в быту, разворачиваюсь и бегу к выходу.

И от её крика сердце уходит в пятки:

— Лада, ну не то чтобы бандиты…

— Мама, ты можешь объяснить, что случилось?

Я лечу домой, сердце готово выпрыгнуть из груди, как рыба со сковородки.

Мама по телефону сообщила, что какие-то левые люди хотят вывезти инструменты, а она, моя героическая мать, стоит насмерть в дверном проёме и не пускает.

Кричит, что они не ремонт делали, а покушались на её жизнь!

Ну вот, приехала.

Слышу мамины вопли:

— Только через мой труп! Ни за что! Вы моей смерти хотите?

Мамин голос настолько трагичный, будто в доме не ремонт, а осада Бастилии.

Картина маслом: мама, раскинув руки-ноги, перекрыла весь проход, уперевшись в дверной косяк.

Лицо у неё такое, будто она последний оплот цивилизации против варваров.

Увидев меня, она издаёт душераздирающий стон, прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и медленно, очень медленно, с расчётом на «Оскар», начинает сползать на пол.

— Ой, всё… Лада, ну скажи им… — шепчет она, закатывая глаза.

Двое здоровенных рабочих в запылённых комбинезонах только переглядываются.

Один, с умными добрыми глазами, пытается её подхватить, но мамин «невесомый» силуэт, словно вальсируя, внезапно делает пару шагов в сторону зала и расстилается на полу.

И тут я вижу это!

Моя дорогая, любимая родительница, не выдержав, приоткрывает из любопытства один глаз и смотрит на реакцию зала.

Один из рабочих тут же замечает этот трюк. Мама мгновенно захлопывает глаз, будто никто ничего не видел.

— Бабушка, вставайте, простудитесь, — обращается он к маме.

Но мама непреклонна. Она продолжает изображать жертву обстоятельств.

Я перевожу взгляд на мастеров-отделочников.

— Ребята, ну что вы? Мы же договорились! Предоплату внесли, договор заключили! Доделайте уже!

Тот самый рабочий, качнув головой, разводит руками:

— Барышня, не выйдет. У нас срочный заказ, горят сроки. Через две недели, может, вернёмся. Не нравится — подавайте в суд.

И они, не дожидаясь больше наших возражений, начинают собирать свои шпатели, дрели, перфораторы и свёрла.

Следуют мимо меня к выходу, пахнут потом, пылью и… равнодушием.

Последний, проходя, наклоняется к моей «бездыханной» маме и с лёгкой ухмылкой говорит: