Книга Официантка для Босса, страница 35 – Никки Зима

Большие, тёмные, с густыми ресницами, в которые, кажется, специально подведён карандаш — чтобы придавать взгляду томную глубину. В них горит искорка авантюризма и лжи.

Он улыбается. Улыбка обаятельная, такая, от которой у глупых девочек (и не очень девочек) подкашиваются ноги. Улыбка, которая говорит: «Я плохой мальчик, но для тебя я могу стать хорошим».

— Алинка, — говорит он, и его голос обволакивает, как тёплый шоколад, — сколько зим, сколько лет.

Я молчу, сжимая ключи в кармане так, что они впиваются в ладонь. Он делает шаг вперёд, и от него пахнет дорогим парфюмом с нотками чего-то пряного и опасного.

— Что, не рада меня видеть? — он наклоняет голову, и его взгляд скользит по моему новому пальто, по босоножкам, — я слышал, ты взлетела. Пересела из зала ресторана прямо в… — он делает многозначительную паузу, — в «Рейндж Ровер».

Он выдерживает паузу, позволяя мне оценить, как ловко он владеет ситуацией, как легко читает меня. Его уверенность — это броня, под которой скрывается патологический врун и игрок, проигравший всё, включая совесть.

Но я-то знаю. Знаю, что за этой картинкой «плохого парня» скрывается пустота. Альфонс, который живёт за счёт чужих чувств и чужих кошельков. Гипнотизёр, который заставляет женщин верить, что именно они — та самая, ради которой он исправится.

И самое мерзкое — что где-то глубоко внутри, под слоем злости и обиды, что-то ёкает. Проклятая память тела, которое помнит его прикосновения. Память сердца, которое когда-то верило его сказкам.

Но сегодня это сердце заковано в лёд. Сегодня я не та глупая девочка, которую он когда-то бросил, забрав последние деньги «до зарплаты».

Я смотрю на его ухоженные руки, на очень дорогие часы, которые он явно демонстрирует.

И понимаю — у него появилась новая «спонсорка». Или он уже проиграл и её деньги и теперь ищет следующую жертву.

— Дмитрий, — говорю я, и мой голос звучит холодно и ровно, как лёд, — ты ошибся подъездом. И девушкой.

Его улыбка не дрогнет. Он привык к сопротивлению. Для него это — вызов, азартная игра.

— Вот как? — он делает ещё шаг, сокращая дистанцию. Его дыхание касается моего лица, — а по-моему, я как раз там, где нужно.

— Отвали! А то сейчас получишь струю перечного газа из баллончика! Я не шучу, — и запускаю руку в сумку.

На самом деле я беспардонно вру, никакого баллончика у меня нет. Я просто блефую, идя по краю обрыва.

Как ни странно, Димка отступает. Он делает шаг назад, поднимает руки в том самом подчеркнуто-безобидном жесте, который он всегда использует, когда хочет казаться милым и несчастным.

Его пальцы, ухоженные, с идеальным маникюром, взмывают в воздух, будто он сдаётся перед вооружённым до зубов спецназом, а не перед одной мной с воображаемым баллончиком.

— Ой-ой-ой, что ты, что ты? — его голос становится густым, медовым, таким сладким, что у меня на зубах тут же появляется кариес.

Он смотрит на меня с поддельным умилением, будто я капризный ребёнок, устроивший истерику.

— Успокойся, родная. Я же не чужой. Я просто соскучился по тебе. Соскучился по твоим глазкам, по твоей улыбке…

Я смотрю на эту фальшивую мимику, на эти губы, которые произносят такие правильные, такие отрепетированные слова, и меня тошнит. Димка никогда не приходит «просто так». Он — человеческий эквивалент жадности: появляется, когда что-то нужно, и говорит то, что ты хочешь услышать.