Книга Это по любви, страница 68 – Рина Райт

Он делает ещё шаг и замирает так близко, что я чувствую его запах: тёплый, чуть горький, до боли знакомый. На внутренней стороне бедра мелко подрагивают мышцы, в горле становится сухо, и качание ноги само собой замирает.

— Я голодный. Но голод у меня другой, — произносит он негромко, почти касаясь губами моего уха.

От этого шёпота мурашки взлетают вверх по шее, ладони вспыхивают теплом, и дрожь пробегает до кончиков пальцев. Я делаю вдох — глубокий, как перед прыжком, — и не отступаю. Я здесь. И я его хочу.

Боже, как же я его хочу.

Его ладони ложатся мне на бёдра — тёплые, широкие, уверенные. Кожа под его руками сразу начинает гореть, будто к ней подносят тлеющий спичечный коробок. Хочется этих ожогов везде — на талии, на спине, на груди, на шее.

— Значит, не будем ждать курьера? — пытаюсь звучать игриво, но слышу как дрожит голос.

— Не будем, — качает он головой, и в этом простом ответе столько спокойной жадности, что у меня перехватывает дыхание.

Следующая секунда — и он подхватывает меня, легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, пальцы сами вплетаются в прохладные, чуть влажные волосы. По позвоночнику пробегает горячая волна., на коже вспыхивают мурашки. Ноги скользят по его бокам и обнимают его бёдра, а его ладони жадно сминают мои ягодицы, и от этого внизу живота мгновенно наливается тяжёлое, сладкое тепло. Сердце стучит уже не в груди — везде, в горле, на запястьях, в висках.

Я не боюсь и не закрываю глаза. Смотрю ему в лицо — близко, очень — вижу, как дёргается кадык, как углубляется ямочка у него на щеке, и изнутри тянет улыбнуться.

— Не уронишь? — шепчу, едва коснувшись губами его губ.

— Только на постель, — отвечает он так же тихо, почти в мои губы, и его тёплое дыхание обжигает сильнее любого вина.

Янковский несёт меня в спальню.

Пламя свечей качается от нашего шага, на стене дрожит наш размазанный силуэт. Он опускает меня на край кровати — бережно — и не отпускает ладоней. У нас у обоих сбитое, поверхностное дыхание. Его тёмный взгляд скользит по моему телу — медленно, жадно, на секунды замирает на груди. Сквозь тонкое кружево соски стыдливо и дерзко проступают наружу. От этого по коже бегут мурашки, будто кто-то провёл кончиком пера от ключиц к животу.

— Охуенная ты, Ника, — хрипит он, взгляд не отпускает. — Целиком бы съел.

От его низкой, грубой похвалы низ живота тут же сладко тянет. Больно-приятно.

— Не думала, что я похожа на стейк, — голос предательски хрипит; от волнения тянет в сторону шутки — пусть тонкой, но защиты уже почти нет.

Ник усмехается уголком рта — коротко, как всегда, — и нависает надо мной, опираясь одной рукой о постель. Подушечками пальцев второй руки мягко проводит по линиям ремней на моей талии, тело отзывчиво тянется за его лаской.

— Ты лучше любого стейка, — произносит уже тише. — Слишком живая, чтобы сравнивать.

Его ладони скользят выше — по рёбрам к кружеву, — и из груди вырывается тихий выдох. Кожа под его пальцами горячо откликается, по ним пробегает тонкая дрожь, словно от разряда. В горле пересыхает, облизываю губы. Я ловлю его взгляд — в нём голод, нетерпение, желание, жажда.

Обнимаю за шею, тяну к себе первой. Ник и не думает сопротивляться — он просто целует. Сначала едва-едва, будто пробует мои границы, а их нет — всё стёрто подчистую; пальцы дрожат, а по шее вверх взлетают мурашки. Поцелуй углубляется, выдох срывается на тихий звук, внизу живота тянет сладко и остро. Он прижимает меня ближе, а я отвечаю охотно, без защиты и иронии, с открытым «возьми меня» в каждом касании.