Книга Это по любви, страница 116 – Рина Райт

Но если быть до конца честной с самой собой, именно эта пустота внутри мне не нравится. Не физическая даже — какая-то странная, тихая пустота на уровне ощущений.

Оказывается, я хотела, чтобы частица меня и Янковского зародилась во мне.

Наивно и глупо. Знаю. Особенно с учётом того, каким образом он сейчас спасает бизнес — и с кем. Но это ничего не меняет.

Я правда видела с ним общее будущее. И это будущее до сих пор цепляется за меня, как заноза: не даёт махнуть рукой и сказать, что мне всё равно.

Потому что это полная чушь.

Два месяца — это ведь не два года.

Чуть сильнее прижимаю пальцы к животу.

— Хорошо, Никита. Два месяца.

И тут же слышу внутри вторую фразу — противную, едкую, почти чужую:

Безхребетная Ника.

А через секунду Ник дёргает меня за руку — резко, на инстинкте, — и я оказываюсь в его объятиях. Тёплых, крепких, до боли знакомых. Наши губы сталкиваются. Он целует жадно, сминая мой рот так, будто у нас нет ни времени, ни права на паузы. Врывается языком, и когда наши языки наконец касаются, мы одновременно глухо стонем — как от облегчения.

Мои пальцы сами зарываются в его волосы на затылке, притягивают ближе. Я ненавижу себя за то, как быстро ломается моя принципиальность, и одновременно понимаю — это не про слабость. Это про то, как сильно я скучала.

По его запаху. По его теплу. По этой невозможной близости, в которой мысли замолкают.

Он отрывается первым — буквально на пару сантиметров, чтобы вдохнуть. Лоб касается моего виска, дыхание горячее.

— Можно я останусь у тебя на ночь? — спрашивает хрипло, с напряжением в голосе. — Я не бронировал номер. И если твоя мама не будет против…

Качаю головой.

Никита тут же хмурится, неверно истолковав мой жест, и в глазах мелькает то самое принятие, которое мне уже знакомо — как будто он заранее готовится к отказу.

Я быстро добавляю, пока он не отступил:

— Мама не будет против. Просто сегодня она ночует у своего мужчины. Так что ты можешь остаться.

Он выдыхает так, будто всё это время держал воздух в лёгких, и снова притягивает меня к себе. Ник пахнет дорогим парфюмом и... сыром. Отчего я хочу рассмеяться.

Но Янковский шепчет моё имя в губы, шепчет, как скучал и как ему этого мало, и все мои мысли превращаются в кисель. Его ладони скользят по моей талии, задерживаются на спине, и от одного этого касания у меня под кожей разливается жар.

Я направляю его в свою спальню, пока мы целуемся на ходу — неуклюже, торопливо, как подростки, которым негде. В спальне Никита на секунду останавливается, будто даёт мне последний шанс отступить. Он смотрит на меня так, будто запоминает: лицо, ресницы, дрожь на губах. Потом медленно снимает с меня сарафан, целует ключицы и плечи, и каждый поцелуй оставляет на коже горячую отметину. Я непроизвольно выгибаюсь навстречу, и Ник тихо хмыкает, проводит ладонью по моим рёбрам, будто успокаивает.

Я тянусь к его ремню, пальцы путаются — нервничаю, злюсь на себя за эту дрожь. Он перехватывает мои руки, целует костяшки и помогает расстегнуть всё быстро, уверенно. Ткань падает на пол беззвучно, и я слышу, как у меня в горле срывается короткий выдох.

Янковский откидывает покрывало в сторону и наконец опускает меня на постель, нависая сверху на вытянутых руках.

Я цепляюсь пальцами за его плечи и выдыхаю: