Книга Это по любви, страница 114 – Рина Райт

— Я согласился только на картинку, Ника. На публичную. Потому что нужно было сгладить ситуацию после рассылки.

Слово “рассылка” повисает между нами тяжёлым камнем. У меня внутри всё сжимается в холодный комок. Снова чувствую себя мерзкой, грязной, униженной.

— Я не хотела, чтобы ты это видел, — говорю тихо.

— Но я видел, — отвечает он так же тихо. — И мой отец видел. И партнёры видели. И люди, которых я даже не знаю. И это… — он на секунду прикрывает глаза, будто проглатывает ярость, — это был пиздец.

Я уже даже не морщусь от мата, потому что понимаю: иначе это не выразить. Это простая истина.

— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю, и голос всё-таки дрожит. — Почему ты молчал, Никита?

Я ненавижу эту дрожь. Ненавижу, что до сих пор хочу услышать от него “прости” так, будто это может вернуть мне почву под ногами.

Он смотрит прямо, не отводит взгляда. В этом взгляде нет привычной уверенности — только усталость и какая-то жёсткая честность, которая пугает больше, чем злость.

— Потому что я надеялся, что до тебя не дойдёт, — произносит он. — Я хотел сам всё решить. Удалить. Прижать. Перекрыть каналы. А потом уже… говорить.

Он перечисляет это как план операции. И это так в его стиле.

— То есть ты решил за меня, — отзываюсь горько.

— Да, — не отрицает. — Решил. И это моя ошибка, Ника.

Я глотаю. В груди стягивает. Мне хочется бросить: “ошибка — это я”, но я не позволяю себе очередного унижения.

Пальцы сами сжимаются на чашке, и я чувствую, как керамика обжигает ладони. Вроде чай уже остыл, но мне всё равно жарко.

— Я его ненавижу.

Никита резко сжимает ладонь на столе в кулак. Кожа на костяшках натягивается.

— Мне хочется найти его и…

— Не надо, — перебиваю сразу. — Я подала заявление на Макарова.

Он замирает.

— Ты подала заявление? — переспрашивает, и в голосе на секунду прорывается не контроль, а удивление.

— Да, — киваю. — По сто тридцать седьмой. И приложила всё, что было: запись, скрины, ссылку.

Пауза. Он смотрит на меня так, будто не знает, гордиться или злиться.

— Молодец, — говорит наконец. — Ты всё сделала правильно.

И эти слова почему-то отзываются во мне теплом. Как будто он признал: я не маленькая девочка. Я могу. Я умею защищаться. И это тепло опасное — потому что оно снова тянет меня к нему.

Я делаю вдох, собирая себя по кускам.

— Чай остынет, — киваю на его кружку, и Янковский делает глоток, а после в два укуса съедает бутерброд с сыром. Смотрю, как он жуёт. — Может, тебе разогреть второе? Овощное рагу с мясом.

— Не сейчас, спасибо, — допивает чай в два больших глотка и ставит пустую кружку на стол.

— Ты сказал, что с Олей временно. А сколько это?

Он сдвигает брови, будто прямо сейчас считает сроки и риски, как всегда считает.

— Несколько госконтрактов плюс пара сделок, — отвечает. — Плюс банк. Отец хочет закрыть год без провалов, иначе партнёры из Эмиратов… — он запинается и, видимо, понимает, что мне плевать на детали. — Короче, мне нужно время, чтобы закрепить позиции.

— Звучит долго, — произношу глухо.

— Знаю, — выдыхает он. — Но если ты вернёшься со мной, всё будет проще.

Качаю головой.

— Проще не будет. Ведь ты и Оля, — констатирую, — для всех будете официальной парой.

Он молчит секунду. И это молчание — честнее всего.

— Да, — отвечает. — На публике — да. Но дома я буду весь твой.