Книга Соткана солью, страница 81 – Полина Раевская

Смотрела в бледное, осунувшееся лицо с горящими лихорадочным блеском глазами, и все внутри сжималось.

Взмокший, трясущийся от температуры и надрывных приступов кашля, Красавин вызывал у меня острое чувство вины и нестерпимое желание обнять его крепко- крепко и ругать, ругать, ругать идиота такого.

Ну, куда это годится? Вместо того, чтобы лечиться, поехал встречать в аэропорт и сидит теперь смотрит глазами побитой, измученной собаки.

Эскалейд мчит нас по предрассветному Лос-Анджелесу, сонная команда Богдана, привалившись каждый к своему окну, пытается заснуть. Один дядя Сэми, нет – нет, да обернется явно с желанием что-то сказать, но наткнувшись на предупреждающий взгляд Богдана, поджимает губы и, чуть ли ни пыхтя, вновь отворачивается. Это напрягает и сильно.

Честно, я вообще не понимаю, что здесь делаю, куда еду и зачем. По уму нужно было выспаться, привести себя в порядок и уж потом встретиться. Но какой там ум, когда в груди все клокочет, сгорая от нетерпения, беспокойства и чего-то такого необъяснимо сильного, рвущегося наружу странными порывами. Может, это последствия бессонной ночи или эмоциональной встряски, но вот я здесь: сижу, смотрю, как виновато опускается доселе пристальный взгляд и жду хоть какой-то ответ, отчетливо понимая, что как таковой обиды нет, только чисто женское удовлетворение этим негласным раскаянием и вредное желание припомнить хорошенько “престарелую”, да ни один раз.

— Так и будешь молчать? Что ты устроил вообще? – повторяю вопрос, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить сидящую позади троицу.

— А ты? – прилетает мне в обратную, отчего невольно выгибаю бровь.

— По-твоему, я вылетела первым рейсом, чтобы выслушивать претензии?

— Но ты вылетела, хотя вроде как на свидании была, – звучит не то уличающе, не то насмешливо, что заставляет стыд и возмущение разлиться по щекам, но я не даю им волю.

— Ну, престарелые шлюхи иногда так делают, ты не знал? – поддеваю, едко усмехнувшись.

Богдан вновь отводит взгляд и тяжело сглатывает, морщась от боли.

— Я облажался, – понуро хрипит он. – Знаю, что сильно обидел тебя, задел… Прости, я просто долбоеб с тупой, детской привычкой чуть что мочить в ответ. Это уже на автомате – бить по-больному. Хреновое оправдание, знаю, но…

Он заходится новым приступом кашля. Таким надсадным, лающим, что весь скрючивается в кресле, краснея от удушья и покрываясь испариной. Глядя на него, внутри все обмирает от сочувствия и паники. Я не знаю, чем помочь, кроме, как закрыть неприятную тему и не позволять ему напрягать связки, чтобы не раздражал лишний раз дыхательные пути.

— Не знаю, что еще сказать… – отдышавшись, продолжает он. – Херню сморозил, потому что ревновал. Ты же такая…

Он с кривой усмешкой обессиленно взмахивает руками, обводя мой силуэт, а я взволнованно застываю и едва сдерживаюсь, чтобы тоже глазки в пол не сделать, когда он подбирает слова.

— Недосягаемая, непонятная, жутко вредная, интригующая и охуенно красивая… Как тебя не ревновать?

Он смотрит так, словно я – лучшее, что случалось с ним в жизни, и мне хочется спрятаться.

Краснею до ужаса и не могу слова выдавить из себя. Это все, конечно, приятно, но в то же время смущает. Никто никогда не говорил мне ничего подобного и, уж тем более, не совершал ради меня такие глупости. Сложно воспринимать происходящее всерьез, тем более, когда вокруг столько свидетелей. Украдкой кошусь на заднее сидение. Вроде спят, но мне все равно жутко неловко. Дядя Сэми явно греет уши, попивая свой капучино. Зря я, конечно, затеяла этот разговор.