Книга Соткана солью, страница 129 – Полина Раевская

Слушая все это, я поражалась, насколько люди могут быть гнилыми и мерзкими. И ладно бы причина хоть немного весомая, а тут… просто из самолюбия – кошмар какой-то. Но ужаснее всего, конечно, понимание, каково ребенку осознавать к себе такое отношение отца.

В это мгновение хочется обнять моего сильного мальчика и подарить ему все тепло, и нежность, которых он был лишен. Пусть все давно оставлено в прошлом, раны зажили, обиды истлели от времени, но шрамы-то уже никогда не исчезнут. В этой связи я думаю о той эмоциональной дистанции, которую установила между нами, и становится не по себе, будто я такая же – гнилая.

Вспоминаются эгоистичные бравады на посиделках с Монастырской о том, что впредь буду думать только о себе: своем комфорте и безопасности, дабы не наступить на те же грабли.

И вроде бы вполне здравое решение, но грабли все те же, только с другой стороны – довольно жестокой, наплевательской по отношению к Богдану, его чувствам и порывам. Это ощущается мерзким и несправедливым, хочется что-то исправить, и может быть, стать чуточку теплее, искреннее, открытей…

Наверняка во мне говорит наливка, но я настолько с ней солидарна, что, когда Богдан появляется на пороге с кучей пакетов и охраной во главе с Димочкой за спиной, я расплываюсь в блаженной улыбочке и, облокотившись на стол, маню Красавина к себе. Он быстро сгружает пакеты на кухонный остров, коротко инструктирует касательно содержимого и подходит ко мне.

Пока Вера Варламовна напару с Димочкой суетятся, я заставляю Богдана наклонится и, обхватив за шею, целую со всеми вспыхнувшими вдруг необъяснимыми чувствами. От Красавина пахнет морозной свежестью, парфюмом, сигаретным дымом и мятной жвачкой, меня ведет еще сильнее, а внизу живота начинает сладко покалывать. Хочу углубить поцелуй, но Богдан мягко прерывает его, глядя удивленно мне в глаза.

— Кто ты? И куда дела мою Капустку-недотрогу? – подначивает он, но я в таком чудесном состоянии, что не ведусь.

— Никуда, она просто соскучилась, – пожимаю плечами.

— Да? И сколько рюмок в этом “соскучилась”?

— Не так уж много, чтобы не запомнить, как мои искренние порывы были высмеяны, – предупреждаю с шутливой угрозой, на удивление ничуть не смущаясь. Видимо, эта наливка в самом деле чудесатая.

— Ну, что ты, дроля? – погладив меня по щеке, выдыхает Богдан насмешливо. – Всего лишь хочу знать, сколько нужно лекарства от твоей вредности.

— Прости, не считала оргазмы, – отзываюсь дразнящим шепотом, глядя ему в глаза. Красавин на несколько секунд застывает, видимо, не ожидая такого ответа, а потом хмыкает с довольной усмешкой и проводит языком по своим губам, явно вспоминая прошедшую ночь.

— Посчитаем? – предлагает он тихонько и, коснувшись поцелуем моего ушка, сокровенно продолжает. – Я полдня только и думал, что оставил тебя одну такую горячую, влажную, растраханную…

От его урчащего, грязного шепота по телу пробегает сладкая дрожь, а между ног все влажно откликается, будто я не себя собрала с трудом в кучу пару часов назад и кое-как доковыляла до ванной воистину “растраханная”.

— Вот именно, – отзываюсь капризно. – Так что продолжайте думать дальше, Богдан Юрьевич.

Мой тон приобретает язвительно-игривый оттенок, а взгляд – кокетливость, того и гляди начну томно ресничками хлопать, как актриса золотого века Голливуда.