Книга Соткана солью, страница 126 – Полина Раевская

Божечки, как же это приятно!

— Все-таки нужно было ехать в отель, – еле ворочая языком, резюмирую, обесиленно раскинувшись поперёк кровати. Влажная, всклоченная, залюбленная до дрожащих ног и сорванного голоса, абсолютно потерявшая всякий стыд, лежу и думаю, как вообще докатилась до жизни такой.

Видимо, пить мне ни в коем случае нельзя, по крайней мере, рядом с Красавиным, иначе пиши «пропало».

Пропала Лариса Прохода. По другому объяснить этот марафон секса, я просто не в состоянии. Мы будто сорвались с цепи после всех этих встреч украдкой. Целовались, как дикие, ласкались и с ума сходили от возможности не думать о времени, и просто наслаждаться друг другом.

Богдан брал меня снова и снова, и снова, едва давая прийти в себя. Я пыталась быть тихой: закусывала ребро ладони, наволочку, утыкалась лицом в подушку и просила Красавина закрыть мне рот, но даже зажимая его ладонью, он делал все, чтобы слышать мои неконтролируемые стоны.

Как я вообще все это позволила, чем думала и как теперь Вере Варламовной в глаза смотреть? Вопросы без ответов. Хотя Богдан заверяет, что бабуля сняла на ночь слуховой аппарат и ни черта не слышала, но мне в любом случае стыдно.

— Стыдно, кому видно, дроля, – сонно бросает Красавин затертую до дыр присказку и, притянув меня в свои объятия, выдыхает. – Спи, любому понятно, что ты прибитая морозцем капустка, даже, если тебе слегка помяли листики.

От столь закрученных сравнительных оборотов меня пробирает смех. Уткнувшись Красавину в грудь, ещё долго лежу, смотрю с улыбкой на загорающийся за окном рассвет, слушаю мерный стук сердца моего мальчика, и чувствую небывалую гармонию. Весь мир отходит на второй план: все проблемы, препоны, «если да кабы», остаётся только здесь и сейчас, и оно такое уютное, тихое, простое, как в тех моих юных грезах о любви и одном-единственном.

Стоило бы насторожиться, ибо понесло меня явно не туда, но я засыпаю.

А утром не в силах проснуться и, совсем забыв, что лучше бы после ночного представления поехать с Богданом по разным благотворительным акциям, отпускаю его одного. Только к обеду, когда приходит время выползти из комнаты, ибо мочевой пузырь уже просто не выдерживает, понимаю, какой совершила промах.

Проклятый джетлаг!

Потратив ещё час на душ, собираюсь с силами и таки выползаю на кухню, где уже вовсю кипит жизнь, судя по звукам готовки и традиционному Иван Васильевичу по телевизору. Я до последнего надеюсь на упомянутый Богданом слуховой аппарат, но весёлые искорки в глазах Веры Варламовной ни с чем не спутать.

— Как спалось? – насмешливо спрашивает она, раскатывая тесто.

Я краснею, как дура, и помявшись, все же выдавливаю:

— Извините.

— Да будет тебе, Лариса, дело молодое, я все понимаю, – отмахивается Вера Варламовна, а я не могу не возразить.

— Ну, я то уже далеко не молода.

Вера Варламовна аж замирает, вперившись в меня строгим взглядом.

— Молода и ещё как, вся жизнь впереди! – чеканит она, чуть ли не присовокупив к словам скалку. – Да и я не возраст имела в виду, а отношения. Они всегда на начальных этапах возвращают в юность.

— Вас они не… смущают? – сев за стол, задаю самый животрепещущий вопрос, сама, правда, не знаю, зачем. Ведь ответ мне известен, однако, Вера Варламовна делает удивленное лицо.