Книга Соткана солью, страница 128 – Полина Раевская

Она замолкает, а я пытаюсь переварить услышанное.

Картина вырисовывает не самая красивая, я бы даже сказала уродливая.

Красивый, талантливый мальчик с проблемным прошлым, и свалившейся ответственностью на юные плечи, и богатая, взрослая тетка… Вроде бы банальная история, но сколько всего за ней может быть скрыто… Теперь понятно, почему в начале нашего знакомства, Красавин был так взбешен от одной мысли о "сахарной мамочке".

Само собой, мне теперь хочется многое спросить, узнать, но Вера Варламовна продолжает:

— Как бы там не было, одно я уяснила: если мой внук что-то решил, то хоть ты тресни – набьёт свои собственные шишки и не спросит никого. Да и я, милая, прожила достаточно, многое повидала: и войну, и перестройку, и людей всяких. И знаешь, по-разному можно жить и с кем-угодно найти своё счастье. Не зависит оно от возраста, социального положения, равенств и чьего-то одобрения. Только от самих людей, что это счастье друг в друге видят. В конце концов, жизнь одна и прожить ее стоит, ни на кого не оборачиваясь. Так что живите, пока вам хорошо вместе и никого не спрашивайте.

Она ставит передо мной разные закуски к завтраку, а я не знаю, что сказать. Хотела бы я никого не спрашивать, но ведь они сами спросят…

— Давай кушай, милая, а то худенькая совсем, в чем только душа держится, – Вера Варламовна ласково проводит по моему плечу и садится напротив. От этой заботы, внутри все сжимается. Вспоминаю мою бабулю, и улыбка расцветает на губах, а в горле встает ком.

— Спасибо, безумно вкусно, сто лет драники не ела,– едва не мычу от удовольствия, жуя их со сметаной.

Хрустящие, острые, масляные – они такие вкусные, особенно, после столь насыщенной ночи, что о том, насколько это вредно думаю в последнюю очередь.

— Кушай-кушай, милая, а то Бодя скажет, не кормишь мою дролечку, – приговаривает Вера Варламовна, возвращаясь к раскатыванию теста. Я же чувствую себя маленькой девочкой у бабушки в гостях, когда одно то, что я хорошо покушала – уже повод для счастья и гордости.

— Кстати, а что такое «дроля»? А то Богдан так и не сказал, – спрашиваю спустя какое-то время, вызвавшись помогать лепить манты. Вера Варламовна хмыкает.

— А это архангельский диалект, – поясняет с улыбкой. – Юрочка был из тех краев, вот Бодя от него понабрался этого добра. Дроля – это глупышка, недотепа или любимая. Хотя одно другому не мешает, верно?

Вера Варламовна подмигивает, а мне ничего не остаётся, кроме, как последовать ее примеру и хмыкнуть.

«Любимая» – однозначно, нет, а вот «недотепа» – вполне. По другому ведь и не назовёшь. Пыталась, понимаешь ли, в цинизм: секс и только секс, думая лишь о себе и своём душевном здравие, а в итоге знакомлюсь с семьей Красавина, леплю ему манты, делюсь своей жизнью и, как бы там не было, а все же почему-то глупо хочу, чтобы «дроля» была не только недотепой.

Почему?

Самолюбие, видимо.

Несколько часов пролетают за разговором с Верой Варламовной, как один миг. Мы успеваем налепить кучу мантов, сделать салаты и выпить ни одну рюмочку наливки под забавные истории из жизни и небольшие откровения друг о друге, Богдане: его детстве, родителях, о том, как на протяжении нескольких лет шла борьба за опеку над ним, и что борьба не закончилась, когда, наконец, опеку удалось получить. Папаша так или иначе вставлял палки в колеса.