Книга Ночной абонемент для бандита, страница 84 – Любовь Попова

Раз — и я грязная блядь. Одна из тех, с кем спит Рустам. Или не спит.

Он никогда не оставался до утра. Просто уходил. Последний раз даже не хватило пачки денег, которую он мне пихал до Франции, будто мне нужны от него деньги. Будто мне от него вообще что-то нужно, кроме того, чтобы он исчез из моей головы навсегда.

Альберт опускает руки мне на спину и гладит — легонько, трепетно, раздражающе долго. Я стаскиваю с него пиджак, пальцы дрожат на пуговицах рубашки.

Ничего особенного. Просто секс.

Просто другой мужчина, от запаха которого меня мутит — слишком сладкий одеколон, слишком чистый, слишком… нормальный. Но я продолжаю. Вытаскиваю рубашку из брюк, даю расстегнуть молнию на моём платье — шёлк скользит вниз, холодит кожу, падает к ногам тёмной лужей.

Мы снова целуемся. Его язык настойчиво елозит в моём рту — не грубо, не уверенно, а как-то неуклюже, будто боится сделать больно. Руки расстёгивают лифчик, пальцы дрожат на застёжке. Я закрываю глаза — и вижу Рустама. Открываю — и вижу Альберта.

Поднимаю лицо к потолку, подставляя шею его поцелуям — губы Альберта тёплые, слишком влажные, скользят по коже медленно, будто он боится обжечь.

Касания его рук мягкие, почти женские, пальцы дрожат, гладят бока, спину, ключицы, словно я хрупкая фарфоровая статуэтка, которую можно разбить одним неловким движением.

И эта медлительность уже бесит, раздражает до зубовного скрипа.

Сколько можно возиться, тянуть, растягивать то, что и так понятно?

Внутри всё кипит от нетерпения и злости на себя — ну же, быстрее, пока я не передумала, пока не вырвалась и не убежала.

Сама толкаю его на кровать — ладони упираются в грудь, он падает на спину с удивлённым смешком, но сразу широко улыбается.

Снимает ремень — пряжка звякает, брюки сползают, открывая белые обтягивающие трусы, в которых отчётливо проступает форма члена, уже твёрдого, напряжённого.

Стараюсь туда больше не смотреть — взгляд отскакивает, как от горячей сковороды, внутри вспыхивает стыд и отвращение к себе: ну и что ты делаешь, Оль? Плевать.

Снимаю свои трусы — кружево цепляется за ноги, — и забираюсь сверху, коленями по бокам его бёдер, кожа к коже, жарко и липко.

Ещё секунда — и всё кончится. Ещё мгновение — и я перестану принадлежать Рустаму Хасанову, вырвусь из его тенёт, стану снова принадлежать только себе.

Только себе.

Эта мысль бьётся в висках, как мантра, заглушает всё остальное — страх, вину, тошноту.

— Давай, малышка, дай мне почувствовать твоё тело… Впусти меня… Откройся для меня, — шепчет он, и в голове взрывается истерический хохот.

Говорит как герой из тех дешёвых мыльных книжек, где вместо «член» обязательно «он» или «нефритовый жезл», где всё красиво, нежно и без запаха пота.

Ещё сдерживаю смех, сжимаю губы до боли, закрываю глаза — ну давай, Оль, ещё немного, ещё чуть-чуть…

И всё. Мгновение — и мне становится не до смеха.

За спиной движение. Тень. Запах — знакомый до тошноты, дорогой одеколон, смешанный с табаком и чем-то животным.

Хочу дёрнуться, вскочить, закричать, но руки Альберта вдруг намертво впиваются в мои бёдра — пальцы как тиски, впиваются в кожу до синяков.

— Правильно, Альберт, держи её крепче, — раздаётся за спиной тот самый голос, от которого внутри всё леденеет и рушится. Рустам.