Книга Ночной абонемент для бандита, страница 41 – Любовь Попова

Полчаса, чтобы собрать чемодан, себя, остатки веры в то, что этот Париж — не очередная попытка убежать от себя.

Душ, чистка зубов и беглый разбор завалов в шкафу занимают меньше двадцати минут.

Пижама летит в стирку, волосы скручены в небрежный пучок — и вот я уже с рюкзаком стою в дверях кухни.

Изнутри доносится разговор. Мамин голос — тихий, усталый. Анин — деловой, уверенный, будто она решает судьбу корпорации, а не семьи.

— Ты поспрашивай, что с ней происходит, — говорит мама. — Со мной она не разговаривает. Да и не удивительно… она же меня как ребёнка воспринимает. То лекарства даст, то еду готовит. Хочется, чтобы она и своей жизнью жила.

— То есть ты, в принципе, готова на переезд в область? — спокойно уточняет Аня. — А сиделку мы тебе наймём.

— А Оля? — в мамином голосе звучит привычное сомнение.

— А Оля взрослая девочка, — уверенно отвечает сестра. — Сама о себе позаботится.

Взрослая девочка.

Ну да. Настолько взрослая, что спит с мужчиной, которого следовало бы сдать полиции. Настолько разумная, что до сих пор ждёт его сообщений, даже когда он разбил ей жизнь.

Разумная, конечно.

— Мне кажется, она с кем-то связалась. С кем-то плохим, — тихо добавляет мама.

— Оля одна из самых здравомыслящих девушек, которых я знаю, — уверенно парирует Аня. — Нужно доверять ей, мам. Она давно не ребёнок.

Если бы ты знала, Анька, — думаю, прислоняясь к стене.

Если бы ты знала, насколько я не ребёнок. И насколько глупая при этом женщина.

Париж — действительно лучшее решение.

Может, если сменить воздух, язык и континент, всё это перестанет так болеть.

Может, там, среди кофе и утреннего дождя, я перестану вздрагивать при каждом воспоминании о его руках.

— Ну, тогда, наверное, можно и в область, — соглашается мама. — Просто мне неудобно. Это столько денег…

— Об этом позволь нам беспокоиться, — говорит Аня.

Я делаю шаг в комнату и нарочно громко хлопаю дверцей, чтобы дать понять — я рядом. Не люблю, когда разговоры резко обрываются. После этого всегда повисает неловкая тишина.

— Доброе утро, дочка, — мама поворачивается ко мне с привычной мягкостью. — Чай будешь?

— Наверное, уже не успеем. Да, Ань?

— Верно, пора ехать.

Аня поднимается, поправляет шарф — уверенная, собранная, как всегда.

Ну почему сестра такая красивая. И почему даже её «спешка» выглядит как грациозное движение на сцене.

— Ну что, Мария Андреевна, — говорит она маме, — сиделка придёт через час, а Олю я у тебя конфискую.

— Конфискуй, конечно, — улыбается мама. — Ей полезно провериться.

Провериться.

Если бы можно было сдать кровь на чувство вины — вот это было бы по-настоящему полезно.

Пока мы едем в такси, город за окном просыпается медленно — серый, сонный, с редкими прохожими и фурами на светофорах. Февраль дышит холодом, окна запотевают, и я машинально провожу пальцем по стеклу, рисуя линию.

Чтобы отвлечься, открываю ленту новостей.

Первые заголовки — сплошная грязь: «Скандал в университете», «Профессора поймали с поличным», «Десятки пострадавших студенток».

Листаю вниз — и вижу знакомую фамилию. Наш преподаватель.

Тот, что всегда казался приличным, вежливым, в костюмах с идеально выглаженными манжетами.

А теперь его фото — лохматого, растерянного, с заляпанной рубашкой.

Комментарии под публикацией хуже любого приговора.