Книга Ночной абонемент для бандита, страница 40 – Любовь Попова

— Су-ука! — воет он, делая еще несколько точечных ударов, пока я не глохну от пульсации в висках и собственного крика.

Он кончает рывками и спокойно выходит, завязывая резинку узлом. А я почти падаю на стеллаж, усиливаем воли держусь на ногах.

Мы стоим, тяжело дыша. Воздух густой, пропитанный нами. Когда он выходит, я почти падаю, держась за полку. Ноги ватные, тело ломит.

Господи, когда бы я вообще могла такое приставить, что буду так себя вести в святом месте знаний. Кажется сейчас, что все чопорные авторы мира пишущие о великом осуждают меня и смеются, когда вместо романтического предложения руки и сердца слышу:

— Я же говорил, Олька, — голос низкий, уверенный. — Ты не хочешь, чтобы я уходил. Купи себе что-нибудь красивое. В следующий раз хочу видеть это на тебе.

Он суёт пачку денег в мой карман, пальцы скользят чуть дольше, чем нужно

И уходит. Растворяется в темноте, как тень.

А я остаюсь среди книжных полок, с бешено колотящимся сердцем и таким хаосом внутри, что не разобрать — счастье это или катастрофа. Стыд заливает целиком. И желание бросить эти деньги ему вслед, но вместо этого я стекаю по полкам на пол, залитый терпкими каплями моих собственных выделений и реву. Реву не потому что он унизил меня, а потому что вся эта эротическая сказка быстро кончилась.

— Оля! Оля! — голос режет сквозь сон, как тупой нож по стеклу.

Хочется зарыться под одеяло, стать мебелью, стеной, чем угодно — лишь бы не человеком, которому снова надо отвечать.

— Я никуда не пойду, — бормочу в подушку. — Заболела.

И действительно, вчера написала заведующей. Пусть решит сама, от чего я болею — от наглости или глупости. Мне без разницы. Главное — не видеть сегодня библиотеку, не чувствовать этот липкий запах пыли, бумаги и сожалений.

Только вот голос звучит не матерински.

Открываю глаза — и вот она, стоящая надо мной, сияющая, будто только что сошла с афиши.

Моя сестра.

Вся такая: ровная спина, гладкая кожа, подбородок уверенности. Даже раздражение у неё — благородное.

Ну почему я не такая красивая.

— Что? — выдыхаю, моргая.

— У нас вылет через пять часов. Забыла?

— Вылет?.. — медленно вспоминаю. — Боже. Париж.

Слово, которое вчера казалось спасением, сегодня звучит как вызов.

Я же согласилась. Сама. Добровольно.

— Я ничего не собирала, — шепчу, озираясь на комнату.

Всё вокруг — как после катастрофы: платья на полу, свитера на кресле, чашка с недопитым кофе, потёкшая тушь на зеркале.

Вчера я пыталась начать новую жизнь, сжечь старую, только спичек не нашла.

Всё бросила в центр комнаты, как символ своей усталости.

Я никогда так не делала. Всегда прибирала. Всегда старалась быть «удобной».

— Даже интересно, — говорит сестра, оглядывая мой хаос. — Что у тебя там происходит, если ты всё забыла?

— Всё, что угодно, только не жизнь, — отвечаю себе под нос.

Она не слышит.

— В принципе ничего не бери. Только паспорт и телефон. Остальное купим.

— А зубы почистить дашь или в пижаме потащишь? — ворчу, уже чувствуя, как обречённо сдаюсь.

— Полчаса тебе. Я пока чай попью.

Она уходит, и в комнате снова тишина.

Я остаюсь сидеть на краю кровати, поджав ноги, будто ребёнок, наказанный за то, что слишком веселился. Да уж, повесилась вчера. До сих пор тошно. И ведь не от Рустама. А от самой себя, что мне это нравится.