Книга Ночной абонемент для бандита, страница 22 – Любовь Попова

— Если бы, — он усмехается уголком рта, но в глазах ни тени лёгкости. — Сегодня я встаю на новую ступень. Становлюсь ближе к папе. Если убью, возьмёт в ближний круг. Там всегда те, кто замаран кровью.

— К твоему… папе?

— К общему. Так называют криминальных авторитетов, — поясняет он так спокойно, словно речь идёт об экзамене. — Я же сделал тогда, как ты предложила. Отвёз этих придурков. Смотрел, как их закапывают.

— Боже… хватит! Хватит! — у меня срывается голос, я вжимаюсь в сиденье, как будто это способ отгородиться.

Но Рустам словно нашёл в себе чёрную яму и теперь сливает туда всё накопившееся. Каждое слово — камень. Они падают тяжело, вязко, и от их глухого звона внутри у меня сводит живот.

И страшнее всего — в его интонации нет ни сожаления, ни оправдания. Только констатация.

— Думаешь, я первый раз такое видел? — он чуть наклоняется ко мне, голос глухой, натянутый, как струна. — Да постоянно. И в перестрелках участвовал. Но ещё никогда никого не убил. А сегодня придётся. А тут ты так удачно подвернулась.

— Сдайся, — выдыхаю я, не веря сама себе, но цепляясь за последнюю возможность. — Пойди в милицию. Там накроют этого твоего «папу».

Он усмехается, горько и зло.

— Это только в кино их накрывают. А по факту я лишь подпишу себе смертный приговор.

— Замолчи… — я хватаюсь за воздух, за ремень, за любое слово, лишь бы остановить этот поток. — Останови машину!

— Да ни хрена, — он резко дергает руль, и нас качает, как лодку на волне. — Ты сама в неё села. Так что слушай. Слушай, кого ты искала. Думала обо мне. Влюбилась, да?

— Нет! — мой крик срывается. — Я хотела, чтобы ты умер!

— Чтобы забыть меня и жить дальше? — он бросает на меня взгляд, острый, как лезвие. — Сука… все вы суки. Один вон наш умер — так его жена ко мне начала напрашиваться в штаны.

— Не хочу знать, — зажимаю уши ладонями, но он не останавливается.

— А я не взял. Знаешь, почему? — его голос становится ниже, почти интимным.

— Не хочу знать! — повторяю, но внутри дрожь, будто я уже слышу ответ.

Он скользит пальцами по рулю, будто по моему телу, и шепчет:

— Потому что думаю, что она чужая. А ты моя. Моя уже. В башке сидишь. Книжка эта в голове твоим голосом. Снишься. И каждый сука раз я довожу дело до конца и насилую тебя в той библиотеке. А тебе нравится, нравится, потому что ты сама меня хотела. И сейчас хочешь. Признайся блять себе, что хочешь! И с моргом этим. Знала, что узнаю, знала, что найду. У тебя был шанс остаться чистенькой, забыть, жить дальше, а ты выбрала искать меня. Теперь не обессудь за все, что нас ждет впереди.

— Нет никаких нас и никогда не будет.

— Как минимум сегодня я тебя трахну. Я заебался дрочить на наш единственный поцелуй.

Эти слова впиваются, как клеймо. Страшнее всего то, что в груди вспыхивает отклик — предательский, горячий, как искра в сухой траве.

— Останови чёртову машину! — визжу я, и пальцы сами хватаются за руль. Нас закручивает, трасса мелькает рваными вспышками фар, сердце бьётся где-то в горле.

Рустам резко вырывает у меня управление, сжимает руль так, что костяшки белеют, и ловко тормозит. Машину заносит, её трясёт, но он успевает вывести её на обочину.

Щёлк — аварийка, и мир вокруг окрашивается оранжевым, рваным светом. Он толкает машину чуть ниже по склону, пряча от чужих глаз. Всё стихает, но внутри меня только нарастает вой.