Книга Ночной абонемент для бандита, страница 105 – Любовь Попова

Мы охаем от неожиданности. Лёша резко хватает меня за руку — пальцы впиваются почти до боли.

Из машин тут же вываливаются водители — оба красные, кричат друг на друга по-узбекски, размахивают руками. Что-то летит в воздух — шапка? — и падает прямо к нашим ногам.

— Шапка. Это шапка, Лёш… — начинаю я, наклоняюсь, но Лёша уже не рядом.

— Лёша? — оглядываюсь. Толпа прохожих мгновенно стягивается, как муравьи на сахар, телефоны уже вверх — снимают, комментируют. Я пытаюсь протолкаться, но меня оттесняют.

— Лёша! — Вы видели, что произошло? — спрашивает меня мужской голос сбоку.

Перед глазами вырастает высокая фигура полицейского. Я не смотрю в лицо — ищу Лёшу. И вдруг вижу сквозь густые заросли чужих рук с телефонами, как моего Лёшу буквально запихивают в чёрный фургон без номеров.

Сначала я просто не понимаю. Вижу только спину Лёши в толпе, его тёмную куртку, и чьи-то руки — быстрые, профессиональные — толкают его к чёрному фургону. Дверь открыта, внутри темнота. Он не сопротивляется. Почему он не сопротивляется?

Мозг отказывается принимать картинку. Это ошибка. Это шутка. Это сон. Я моргаю. Ещё раз. Картинка не исчезает.

Потом время будто рвётся.

Я вижу, как дверь фургона захлопывается. Глухо. Окончательно. Как крышка гроба.

И в этот момент всё во мне взрывается.

Сначала — тишина. Полная, вязкая, оглушающая. Я стою с открытым ртом, но не выходит ни звука. Сердце делает один удар — такой сильный, что грудную клетку разрывает изнутри. В ушах гудит вакуум. Я не дышу. Я не существую.

Потом — шок превращается в боль. Такую острую, будто мне в солнечное сплетение воткнули нож и провернули. Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Ноги чужие, ватные, но бегут сами.

— Лёша… — вырывается хрип, почти не мой.

Люди вокруг снимают аварию, смеются, матерятся. Никто не видит фургона. Никто не видит, как у меня из груди вырывают сердце.

Я бегу. Прямо сквозь толпу. Руки вытянуты вперёд, как будто я могу догнать машину, схватить её за бампер, остановить голыми руками.

Но понимаю — не догоню. Не успею. Машины уже нет. Только пустое место на дороге и запах выхлопа.

И тогда я кричу.

Не «помогите». Не «полиция». Только его имя.

— ЛЁША!

Голос рвётся, ломается, превращается в животный вой. Я кричу так, что горло кровью наливается. Кричу так, что лёгкие выворачивает наизнанку.

— ЛЁША!

Там был полицейский. Я точно видела мужчину в форме. Разворачиваюсь и бегу обратно к толпе.

Слёзы текут сами, горячие, солёные, заливают рот. Меня кто-то толкает, и я падаю на колени прямо на мокрый асфальт. Ладони впиваются в холодную грязь.

Я тру колено, которым ударилась, и реву, всё повторяя: — Лёша, Лёша!

— Вы кого-то потеряли? — снова тот же голос. И рука, которая помогает мне подняться.

Я резко задираю голову — и теряю дар речи, слух, осязание. Медленно, но верно проваливаюсь в яму, которую он для меня копал.

Он…

— Ты… ТЫ! — замахиваюсь рукой, но он ловит её на лету и шипит мне в лицо, так близко, что я чувствую знакомый запах сигарет и металла.

— Хочешь, чтобы твой Лёша жил — не ори и не дёргайся. И вообще будь послушной девочкой.

Не могу поверить. Не могу. Я так надеялась, что всё связанное с Рустамом Хасановым останется в прошлом. Ведь Рома говорил, что он сядет в тюрьму, что уедет далеко, и несколько лет я о нём даже не услышу. А если услышу, то он меня от него защитит. Но теперь Лёша похищен, а я даже не могу позвонить Роме, потому что Рустам забрал телефон. Он посадил меня в машину и сел рядом, а водитель повёз нас вдоль Невы.