Книга Ночной абонемент для бандита, страница 107 – Любовь Попова

— Ты пойми, Оль, один мой телефонный звонок — и твоего Лёшу будут закапывать по частям. Но его причиндалы я обязательно оставлю тебе как сувенир.

Чудовище.

Говорю про себя, но всем своим видом показываю, насколько ненавижу этого ублюдка. Слёзы текут по щекам, тряпка во рту солёная, душная, я давлюсь, но смотрю на него — глаза в глаза, полные ярости.

— Я тоже по тебе скучал, Олька.

Мы ещё долго едем куда-то за город. В какой-то момент мой телефон вибрирует. Рустам дёргает мою руку и прижимает палец к центру, чтобы разблокировать, а потом пишет сообщение от моего имени. Я вижу экран мельком: «Всё ок, приехали, ложусь спать». Кому? Маме? Роме? Фестивалю? Я дёргаюсь, но путы причиняют дискомфорт, верёвка режет кожу, руки онемели.

Машина останавливается с лёгким толчком. Мотор затихает, и в салоне становится оглушительно тихо — только моё собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, отдаётся в ушах. Тряпка во рту уже промокла от слёз и слюны, горькая как предательство. Руки за спиной онемели до локтей, верёвка впилась в кожу, и каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться, боль вспыхивает остро, как электрический разряд.

Рустам сидит рядом, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. Свет от фонаря на заправке падает ему на лицо — жёсткий, холодный, выхватывает резкие скулы, тень от щетины, глаза, которые смотрят в телефон, будто я — пустое место. Он листает мои сообщения, фотографии, контакты. Пальцы его двигаются быстро, уверенно. Иногда он усмехается — коротко, почти неслышно, но я слышу. Слышу и умираю внутри.

Рузиль выходит из машины, хлопает дверью. Шаги его удаляются — тяжёлые, неспешные. Запах бензина проникает в салон, смешивается с запахом его сигарет, которые он курил до этого. Я помню этот запах. Он въелся в кожу, в волосы, в память. Я думала, что забыла. Оказывается — нет.

Рустам кладёт мой телефон на колено, поворачивается ко мне. Медленно, как будто наслаждается.

— Ну что, Олька, — голос его низкий, с хрипотцой, как тогда, в библиотеке. — Посмотрел я на твою жизнь. Кафешка, этот твой Лёшенька… Мило. Очень мило. Как ты ещё не сдохла от скуки и без секса?

Я мычу сквозь кляп. Глаза жгут слёзы, но я не моргаю. Не дам ему этой радости. Для него обычная жизнь — это скучно, а я бы многое отдала, чтобы к ней вернуться.

Он наклоняется ближе. Рука его ложится мне на колено — тяжело, уверенно. Пальцы сжимают. Не больно. Пока. Но я знаю, что будет больно. Он всегда знал, где нажать.

— Ты изменилась, — говорит он, разглядывая меня. — Постройнела. Лицо стало жёстче. Глаза… — он усмехается. — Глаза всё те же. Испуганные. Мои.

Я дёргаюсь. Хочу ударить, укусить, закричать. Но могу только смотреть. И ненавидеть.

Он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезу. Подносит к губам. Пробует. — Солёная, — шепчет. — Как тогда.

Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу вспоминать. Но вспоминаю. Всё. Как он входил в меня в той квартире. Как я плакала. Как он шептал «моя» и «хорошая». Как я кончала, хотя ненавидела себя за это.

Он отстраняется. Снова берёт телефон. — Роман твой… Сладенький… — он читает вслух голосом, полным презрения. — «Оленька, ты доехала? Напиши, как устроишься». Милый. Заботливый. — Он поднимает глаза, и в них — тёмная насмешка. — Может, он тоже тебя хочет? Иначе чего он так о тебе печётся? Ты же ему никто.