Книга Сказки старых переулков, страница 141 – Алексей Котейко

— Раскаиваешься ли ты в грехах своих? – вопросил священник, когда мужчина смолк.

— Да.

— Искренне и полно, не токмо на словах, но и в сердце своём?

— Каюсь, отче. В загубленных душах, безвинных и в бою, в пролитой крови и людских слезах. Отпусти грехи мои, отче.

Протоиерей внимательно смерил взглядом склонённую перед ним фигуру корсара и, осенив его знамением, произнёс:

— Отпускаю. За защиту веры святой да воздастся тебе в памяти людской и в глазах Всевышнего. Встань.

Адмирал корсаров тяжело поднялся с колен и по его знаку двое спутников, ждавшие позади, развернули перед настоятелем тяжёлые парусиновые свёртки. На полу собора засверкали всеми цветами радуги пёстрые султанские знамёна, взятые за годы войны в боях с кораблей и крепостей Востока. Изумлённые горожане, которые сами подвесили к стропилам храма десяток подобных стягов, силились и не могли сосчитать корсарскую добычу.

— Что просишь ты за верность свою? – произнёс священник заученную старую формулу и с удивлением услышал в ответ:

— Герба.

В тот же вечер во дворце Николичей, самом большом и величественном в городе, шёл пир. По правую руку от хозяина дома, старого Радана – среднего и последнего оставшегося в живых из трёх братьев – сидел Марко Данилевич, бывший корсарский адмирал, а ныне пожалованный гербом знатный горожанин. Позади его кресла, подвешенный чуть ниже хозяйского знамени, стену украшал новый стяг: на сером поле прекрасная дева на спине дельфина, которых подсвечивало заходящее солнце. От здравниц и сталкивающихся кубков в комнате стоял непрекращающийся звон, что-то степенно рассказывал на ухо Марко хозяин дома, а предводитель санторинцев словно бы мыслями уплыл куда-то далеко, и глаза его печально скользили по залу, не задерживаясь ни на одном лице.

Было уже глубоко за полночь, когда на балкон дворца вышла грузная мужская фигура. Холодный ветерок, наполненный запахом моря, чуть шевелил седые волосы моряка. За его спиной тихо зашуршало платье, и женщина – немолодая, но даже после третьих родов не утратившая ни красоты, ни стройности – встала рядом с ним. Муж её сидел по левую руку от хозяина дома и как раз сейчас поднимал кубок в память своего погибшего в боях тестя, храброго Матея. Сын рыбака медленно обернулся, и печальные глаза его встретились с такими же печальными глазами когда-то младшей, и до сей поры самой прекрасной внучки Николичей.

— Долгие лета, господарь, – тихий мелодичный голос произнёс традиционную формулу поздравления так, словно молился за упокой.

— Долгие лета вашему дому, – едва слышно откликнулся корсар и склонился, целуя протянутую руку.

Показалось ли? Рука ли дрогнула?

Женские пальцы легонько коснулись губ, затем коротких седых волос, и тут же отдёрнулись. Сын рыбака распрямился и увидел, что в глазах внучки Николичей стоят слёзы. Юлия перевела взгляд на пирс – туда, где мальчишкой Марко каждый вечер причаливал свою лодочку, чтобы тайком любоваться выходившей на балкон девушкой. Вновь взглянула на него и чуть качнула из стороны в сторону головой, будто окончательно прощаясь с чем-то очень дорогим. Моряк не шелохнулся и не сказал ни слова, лишь смотрел, как женщина быстро развернулась и скрылась в наполненной шумом голосов и светом пиршественной зале.