Онлайн книга «Сказки старых переулков»
|
Седовласый помолчал, глядя на крест, выбеленный известью. Потом вдруг повернулся к матросу: — Вы бывали в Соборе? Бородатый непонимающе замигал, но затем, сообразив, утвердительно кивнул. — Мы в Тихой гавани стояли, рукой подать. — И доски, значит, видели? Матрос неуверенно пожал плечами: — Те, что за погибших в море? Видели, конечно, ваше благородие. Мужчина как-то отстранённо продолжал: — Знаете, сын мне писал, уже из плена. Вот ведь, запомнилось почему-то про эти самые доски: мол, всюду там, где офицеры – поимённо, а где матросы – «и низших чинов столько-то душ». Хотел, когда вернётся, храм построить, и непременно в нём кенотаф – за всех, кто погиб на «Летучем». Поимённо. А теперь его имя – в Соборе, на тех самых досках… Бородач открыл было рот, но снова закрыл, так ничего и не сказав. Иностранный офицер терпеливо ждал, отстранённо глядя вдаль, где у горизонта серое море сливалось с таким же серым, низким небом. — Храм я не потяну, – вдруг сказал седой. – Но хоть кенотаф. * * * Гроза всё набирала и набирала силу. Кряхтели кряжистые дубы, вековые сосны со скрипом и стоном раскачивались, жалуясь друг другу на шальной ветер – а тот налетал то слева, то справа, ломал ветви, сбрасывал на землю листья и хвою, сбивал птичьи гнёзда. Попрятались по норам перепуганные звери, в чащобе сбились на укромных полянках обезумевшие от страха олени. Крупные капли дождя то вставали стеной, барабаня по земле, то вдруг стлались параллельно ей, жаля лицо и руки. Четверо мужчин в измазанных тулупах силились вытолкать из грязи просёлка тяжело нагруженную телегу, запряжённую четвёркой битюгов – но колеса увязли в раскисшей почве по самые оси, и ни в какую не желали двигаться с места. Просёлок был заброшенный, ездили здесь редко и мало, так что на помощь – да ещё в такую ночь – надеяться не приходилось. Конец их стараниям положила молния. Ветвистый сверкающий змей ринулся с ночного небосклона, ударил в телегу – и та, крякнув, развалилась, мгновенно вспыхнув. Мужиков раскидало, а уложенная на телеге гранитная глыба раскололась: самый большой кусок остался на месте, те, что поменьше, откатились в стороны. Испуганные лошади, рванув с места, скрылись в потоках дождя, и на какое-то время над просекой воцарились лишь шум воды и завывание ветра. Затем одна из фигур на земле пошевелилась, с трудом поднялась, встряхнула несколько раз головой; один за другим пришли в себя и остальные. Мужчины обступили обугленные остатки телеги, уже потушенные ливнем, и в молчании рассматривали свой груз. Не довезённый до места монолит, предназначенный под памятный кенотаф, теперь был превращён в одиннадцать разных по размеру обломков. Наконец старший, заросший до самых глаз кустистой бородой, несколько раз недоверчиво, на пальцах, пересчитав разбросанные на просеке куски, сказал: — Видать, на то Божья воля… * * * Аксинья сидела на постели, расчёсывая гребнем волосы. В чёрных, слегка волнистых прядях за последние годы добавилось серебристых ниточек, да и на лице – это она знала наверняка, хоть и не любила разглядывать себя в зеркале – пролегли в уголках глаз и губ сеточки горьких морщин. На миг рука замерла, задрожала, но затем вновь продолжила плавные монотонные движения: плакать для неё давно стало роскошью. Не было уже на свете старушки-свекрови, некому больше уберечь от наглого барича – впрочем, и самого барича тоже не было, до сроку скосил его апоплексический удар. Старый граф, когда это случилось, за одну неделю сильно сдал, и теперь почти не выезжал из поместья, но жена лесника всё равно продолжала исправно выполнять обязанности, доставшиеся ей по наследству от мужа. |