Книга Сказки старых переулков, страница 127 – Алексей Котейко

Был у неё теперь только Потап. Сынишка спал в кроватке, и в свете притушенной керосиновой лампы лицо его выглядело не по-детски серьёзным. С каждым годом малыш всё больше и больше походил на отца – и внешностью, и повадкой. При мысли о Богдане рука женщины снова замерла, Аксинья прерывисто выдохнула – то ли всхлип, то ли стон – и вдруг тренькнул дверной колокольчик. Удивлённая женщина схватила подвешенное на стене ружьё: в ночную пору какой добрый человек будет по лесу шататься?

Колокольчик звякнул ещё раз. Потом кто-то несильно, но настойчиво постучал в дверь: тук, тук-тук, тук-тук. У Аксиньи ёкнуло сердце – казалось, из давней, другой жизни донёсся этот стук, каким молодой жених поздними вечерами тихонько вызывал её из отцовского дома. Ещё толком не соображая, что делает, женщина шагнула к двери и отодвинула засов.

Скрипнула тяжёлая створка. Будто не видя нацеленного на него ружья, шагнул через порог кто-то высокий, бородатый, в заскорузлом от грязи тулупе.

— Здравствуй, смугляночка моя.

Он, должно быть, спал, потому что Город, по которому он шёл, был хотя и знакомый, но всё-таки иной. Улица круто сбегала с бровки холма вниз, к мосту, но этот мост тянулся над Рекой, над давным-давно не существующими заливными лугами. Спуск сместился туда, где он пролегал лет полтораста назад, и на левой обочине вместо поросшего травой склона снова поднялись нахохленные двухэтажные домишки. Громада отеля, нависавшего над маленьким парком, растаяла и исчезла – и словно воспрянули, потянулись в высь, к небу, старые деревья и окружённый ими памятник императору.

Он спустился из парка по широкой парадной лестнице и с удовольствием обнаружил, что попал в прежнее, канувшее уже в небытие, переплетение улочек, переулков, проходных двориков. Здесь никогда не слышали про автоматические ворота и камеры видеонаблюдения, зато знали в лицо и по именам всех ближних и дальних соседей. Дома лепились друг к другу под разными углами, подпирали соседа аркой дворового проезда, обрастали коротенькими боковыми флигелями, мансардами, балкончиками. Впереди, где уклон холма становился круче, крыши первых этажей часто превращались в террасы для вторых, и то тут, то там из выложенных кирпичом колодцев смотрели на тротуар подслеповатые полуподвальные окошки.

Он огляделся: всюду было пусто. Молчали сады, покрытые белой пеной цветущих вишен; молчали палисадники, где спешила отцвести сирень. Сероватое небо без солнца одинаково могло принадлежать и раннему утру, и летним сумеркам. Не только людей – не было видно ни собак, ни кошек, и даже несмолкающий гул, вечное дыхание Города, исчез. Он оглянулся, но переулки позади плыли, подёргивались туманом, в котором различимы были только отдельные детали: открытое окно во втором этаже с легонько колышущейся занавеской; верхушка дымовой трубы из красного кирпича, с проржавевшей и скособоченной, будто лихо заломленная набок кепка, флюгаркой; латунная табличка с именем жильца – буквы всё никак не желали встать в цельные слова – на зелёной, местами облупившейся от солнца, двери.

Короткий переулок, примерно на половине холма отходивший от главной улицы, тоже был пуст. Вдалеке слева маячила соткавшаяся из тумана колокольня церкви – лет уже шестьдесят как снесённой – а прямо перед ним поднялся кирпичный забор с проёмом, закрытым массивными деревянными воротами. Вживую они были точно такими же: добротными, словно вросшими в землю, но вживую калитка в правой створке никогда не была отперта. Он шагнул во двор, и впервые где-то далеко-далеко проснулся неясный смутный гул городских улиц. Прошелестел в ветвях ветер, принеся обрывки собачьего лая и звон трамвая, летящего по спуску, на котором уже много лет как убрали последние рельсы.