Книга Сказки старых переулков, страница 129 – Алексей Котейко

— Ничего не получается.

— А как?

— Никак, – ангел вздохнул, и вдруг совершенно человеческим жестом провёл ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть накопившуюся усталость. – Ты сейчас пытаешься угадать некий правильный ответ, но дело в том, что сам вопрос «почему» тут неприменим.

— А какой тогда применим?

— Ты смотришь на случившееся так, словно была чётко поставленная цель поймать тебя – лично тебя – на сделанном выборе, и наказать за него по всей строгости.

— Разве нет?

— Свобода воли. Нет предопределенности, есть лишь «может быть», которые превращаются в «стало». Или не превращаются. Но, – тут он даже поднял палец, и стал похож уже не на бухгалтера, а на учителя, объясняющего урок, – свобода воли – дар каждого человека, а не чья-то личная привилегия.

— То есть… – пришедший рассеянно скользил взглядом по постепенно растворяющемуся в тумане пейзажу. – То есть это последствия и её выбора тоже? Точнее, выборов, – тут же поправился он. – Её, моих, чьих-то ещё. Каждый раз, постоянно, в большом, малом, без знаков плюс или минус – просто данность? Сотворение «стало» из «может быть»?

Ангел теперь внимательно рассматривал затянутое облаками небо и молчал.

— Тогда в чём мой выбор сейчас?

Белые рукава рубашки взметнулись двумя крыльями, и небо преобразилось: восточный край небосвода, повинуясь движению левой руки, затеплился обещанием близкой зари – и одновременно с ним по взмаху правой руки последними закатными отблесками вспыхнул западный край. Словно зная заранее, каким будет следующий вопрос человека, ангел сказал:

— Можешь пойти дальше, – правая ладонь махнула на запад. – Или вернуться, – левая указала на восток. – Это только твой выбор.

— А… она?

Серо-зелёные, с золотистыми крапинками на радужке, глаза ангела снова встретились с глазами человека. Смолк Город, пропал ветер, перестал колыхаться туман, в котором растворялись существующие здания и заново рождались те, которых давным-давно не существовало. Пришедшему захотелось завыть – тоскливо, в голос, как воет на луну волк, оплакивая потерю. Он уже не помнил, когда в последний раз в своей жизни плакал, но тут слёзы, горячие и злые, навернулись на глаза. Человек отвёл взгляд, и в то же мгновение тишину разорвал задорный крик петуха, а над восточным краем неба, разгоняя серую пелену облаков и заливая всё вокруг нестерпимо ярким светом, показалось солнце.

— У меня… – голос сорвался, но ангел только легонько улыбнулся.

— Дочка. Знаю.

Гул Города накатывал нарастающей волной, из которой вдруг начали пробиваться голоса отдельных людей, рокот то ли моторов, то ли оборудования, а затем, перекрывая всё остальное, коротко взвыл сигнал «скорой помощи». Солнечный диск всё выше поднимался над небосклоном, и в его сиянии таяли заброшенный дом и сад, подпорная стена и контрфорсы, и силуэт сидящего рядом. Мягкий и немного грустный голос, звучавший всё глуше, будто собеседник быстро удалялся прочь, произнёс:

— Попробуй взглянуть иначе: не «всего», а целых три года. При том, что любовь правильнее измерять мгновениями.

Дом стоял на холме над городом, в том тихом квартале, где за увитыми диким виноградом решётками оград дремали вековые сады и старинные особняки. Время оставило немало следов на некогда богатых ухоженных поместьях: ветра искрошили кирпич мощных стен, солнце иссушило пёстрые краски на досках веранд и балконов, от дождей притупились прежде острые пики заборов и выщербились литые чугунные фигуры на воротных столбах. Здешние лужайки давно не видали стрижки, а аккуратные живые изгороди превратились в непролазные заросли; на деревьях по осени можно было увидеть никем не собираемые плоды, и лишь тонкие струйки дыма то над одной, то над другой трубой говорили о том, что в некоторых домах всё ещё живут люди.